25. Маша

— Бабочка, последний шанс сбежать даю, — говорит Клим, когда до часа Х остаётся совсем немного. — Потом уже поздно будет.

Клим проводит разбитыми костяшками пальцев по моей щеке, а я отрицательно качаю головой. Не хочу ни о чём разговаривать, думать о чём-то тоже не хочу. Я приняла решение — во второй раз приняла, — и менять его не хочу.

Мы стоим возле двери той самой комнаты, в которой Клим меня запер сразу после моего появления в доме. Тогда казалось, что сошла с ума, потому что это не может быть реальностью. Но иногда никакой горячечный бред не сравнится с тем, что происходит на самом деле.

Клим ставит руку рядом с моей головой, второй приподнимает подбородок, а губы в миллиметре от моих. Каждый раз, когда он так близко, мне кажется, что это сон — не может быть, чтобы с нами повторилось это вновь. Это слишком больно, очень остро и невыносимо, но я тянусь к Климу, как к живительной влаге, потому что он — та константа, которая всегда была в моей жизни. И любовь к нему — она во мне, она никуда не делась. Несмотря на боль, обиды, разочарования, несмотря ни на что.

— Я тебя хочу невыносимо. Всегда только одну тебя. Проклятие моё, Бабочка… — говорит, раздвигая коленом мои ноги, а я вздрагиваю, когда он сминает мои губы, подчиняет их себе.

Он небритый, и отросшая щетина царапает лицо, но эта лёгкая боль дарит ощущение жизни, заставляет поверить, что ещё можно что-то исправить. Главное, сильно захотеть.

Его язык настойчивый, властный, требовательный. Нет, сейчас Клим не целует меня, он занимается со мной сексом, не касаясь голой кожи — просто языком. Только с ним поцелуи могут быть настолько сладкими, болезненными и горькими одновременно. И настолько волнительными, что хочется плакать.

— Спалишь же крылья, — шепчет будто бы самому себе, отрываясь от моих губ, а потом добавляет, склонившись к моему уху: — Если ты на всё готова, тогда кричи погромче и сопротивляйся убедительнее. Нам нужно как можно больше свидетелей.

Каждая секунда сейчас — словно шаг по верёвочному канату над бездной. И никакой страховки, никаких гарантий. Но мне нечего терять.

Внезапно Клим хватает меня в охапку, выбивая из головы все глупые мысли, закидывает себе на плечо, крепко фиксирует моё тело, а я визжу и пытаюсь вырваться, но он идёт вперёд.

— Сволочь, отпусти! Я никуда с тобой не поеду! Я в полицию пойду! — ору, что есть мочи, а Клим уверенно направляется прочь из дома. — Мой отец найдёт тебя, он тебя уроет! Помогите! Полиция!

Я так вхожу в роль: брыкаюсь, визжу, негодую, что на секундочку сама себе верю. Пока не вспоминаю, от чего и от кого мы убегаем. Мы… такое странное слово в контексте всей нашей с Климом жизни. Когда-то такое естественное, оно однажды потеряло свой смысл. А больше ни с кем построить общее «мы» так и не получилось, хотя я и пыталась пару раз.

— Едем кататься, Бабочка, — говорит Клим, старательно изображая пьяного в хлам, и у него даже язык заплетается. — Заткнись, а то больно сделаю!

Мы старательно разыгрываем этот спектакль под взглядами его охранников, которые в полном составе собрались во дворе. Я вижу их непроницаемые лица с совершенно одинаковым выражением, когда Клим пытается запихнуть меня, орущую, в автомобиль. Сама не понимаю, что кричу — какие-то глупости об отцовском возмездии, справедливости и законе. Главное, чтобы все поверили, что Клим — пьян, а я вовсе не хотела с ним ехать. Тогда всё получится и жизнь можно будет начать с чистого листа.

— Клим, ты пьян! — подаёт голос Арс и даже пытается оттащить Клима от машины. — Куда ты собрался?

— Не твоё собачье дело, — шипит Клим и толкает Арса в грудь. — Кататься еду.

— Но ты пьян, — напирает Арс, а я снова ору, требуя помощи.

Но никто не торопится меня спасать, потому что охранникам всё равно — они не заточены на то, чтобы перечить хозяину.

В итоге Арс отступает после небольшой потасовки, и когда Клим всё-таки забирается в салон, громко хлопнув дверцей, я замечаю слабую улыбку на губах его верного пса. И понимаю, что Арс в курсе всего.

Только вот союзник он или враг?

— Значит, всё? — тихо спрашиваю, когда Инфинити трогается с места, и ворота остаются позади.

— Всё, — кивает Клим, и я замечаю его напряжённый взгляд в зеркале заднего вида. — Впереди ещё много всего, но теперь только вперёд.

Когда автомобиль набирает скорость, и мы отъезжаем от дома на приличное расстояние, перебираюсь вперёд и занимаю место рядом с Климом.

— Если тебе нужно с кем-то попрощаться, я могу отвезти, — предлагает, а я на мгновение задумываюсь.

— Нет, не стоит. Если рвать, то резко.

На самом деле никого-то у меня и нет. Пара приятельниц не в счёт — вряд ли они будут по мне рыдать, а больше никого я к себе и не подпускала. Одной было комфортнее и удобнее.

— Если в твоей квартире есть что-то ценное, Арс заберёт. Только ключи ему отдай и расскажи, что именно и где искать. Чтобы он время не терял. Он при своих габаритах умеет быть незаметным.

Я представляю, как огромный и хмурый Арс ходит в моей крошечной квартирке и пытается найти вещи из составленного мною списка. И смеюсь. Клим заламывает бровь, но молчит, а мне кажется, что его взгляд впервые по-настоящему теплеет.

Смеяться — это, оказывается, здорово.

— Нет, Клим, не надо, — говорю, отсмеявшись, и принимаюсь растирать запястье. — Всё самое ценное я всегда ношу с собой вот здесь, — прикасаюсь к сердцу, а потом к вискам. — А тряпки и фантики… нет.

Я откидываю голову на спинку сиденья, Клим смотрит неотрывно впереди себя, и тишина в салоне совсем не давит. Наоборот, ею хочется наслаждаться, в ней хочется купаться. Впереди неизвестность, и я вовсе не понимаю, как меня вообще угораздило вляпаться в это всё. Словно кто-то переключил рычаги и окунул меня с головой в прошлое. И события пошли по тому вектору, который был предначертан, но по чьей-то злой прихоти пришлось прожить восемь лет, чтобы осуществить задуманное.

— Посиди тут, я сейчас, — вырывает из раздумий голос Клима, и следом хлопает водительская дверца.

Я слежу, как Клим, обогнув капот машины, быстро осматривается по сторонам. Но никого нет, кроме нас и ещё одного автомобиля чуть поодаль. Заляпанная грязью невзрачная жертва отечественного автопрома. Таких тысячи на дорогах, и будут ездить по ним ещё сто лет — неубиваемые. Мне не видно, кто там сидит — стёкла в машине тонированы наглухо, — но Клим уверенно идёт вперёд, чтобы через пару мгновений скрыться в салоне.

Дальше события развиваются с какой-то бешеной скоростью: дверцы впереди стоящего автомобиля синхронно распахиваются, на улицу вместе с Климом выходит какой-то мелкий мужичонка в натянутой на глаза кепке, а Клим застёгивает молнию чёрной толстовки и прячется за тёмными очками и капюшоном. Когда переодеться только успел? Незнакомый мужик выплёвывает спичку, которую держал до этого в зубах, что-то передаёт Климу, а тот кивает мне, чтобы выходила на улицу. Не проходит и минуты, как мы уже мчим вперёд, а от противного запаха в обшарпанном салоне слегка подташнивает. Инфинити остаётся позади, как и очередной этап этого представления. И это хорошо.

— Так надо, — только и говорит Клим, а я пожимаю плечами.

Минут десять едем по забитой автомобилями трассе, пока Клим не сворачивает на узкую грунтовку. Здесь ни одной машины, и только какая-то старушка ковыляет впереди, опираясь на палку, и ведёт за собой козу. Самую настоящую, с огромным выменем и маленькими рожками.

Я не знаю, куда мы едем, но уверена в одном: Клим не шутил, когда говорил, что отец ему ничего не простит. Это не бред и не паранойя. Не такой отец человек, хотя мне и казалось до недавнего времени, что есть вещи, на которые он не способен. Мне казалось, что при всей жёсткости и бескомпромиссности у него есть границы, за которые никогда не зайдёт. Потому что адекватный, потому что нормальный, потому что способен любить. Но после прослушивания записи телефонного разговора между отцом и Климом поняла, что он способен на всё.

Потому что нормальные люди не торгуют своими детьми. И все слова о том, что если со мной что-то случится, то он расправится с Климом, об упавших с моей головы волосах ничего не значат, потому что он меня продал. Слова — это мыльные пузыри — тронешь и разлетятся вокруг миллионами брызг. Важны только поступки, а поступок вышел красноречивее некуда.

Клим нетерпеливо сигналит, старушка отгоняет свою козу в сторонку, и мы проезжаем вперёд. Дорога петляет между высоких деревьев — лес.

— Выходим, — коротко объявляет Клим, и останавливает машину, фактически бросая её посреди леса. — Дальше пешком.

На мне удобная обувь и дальних прогулок я не боюсь. В ещё голом лесу, где деревья только-только собираются одеваться в изумрудное, смотреть совсем не на что. Лишь чернь да грязь под ногами.

— Аккуратнее, — просит Клим и берёт меня за руку. Это незамысловато и трогательно одновременно, и меня мгновенно окунает в воспоминания, где вот точно так же он всегда делал, когда мне могла грозить опасность.

Идти приходится долго, петляя между деревьев, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух от быстрой ходьбы, но любое путешествие рано или поздно заканчивается.

Маленький деревянный дом под тёмно-коричневой черепичной крышей прячется в самой глубине леса. Надёжно скрытый между деревьев, он кажется почти сказочным.

— Вот тут посидим до утра, — говорит Клим и достаёт из кармана ключи.

— Одни в лесу? — уточняю, а Клим кивает.

— Об этом доме не знает никто. Даже Арс, — сообщает, поднимаясь по деревянным ступенькам. — А я знал, что не зря его купил и сохранил это в тайне. Вот и пригодился.

— И я теперь знаю о нём, — зачем-то говорю, а Клим снимает очки и режет мою кожу жадным взглядом.

— И ты знаешь. Залетай, Бабочка, в дом. Будем ждать нашу смерть в прямом эфире. Будет весело, обещаю.