24. Клим

Последние восемь лет мне казалось, что ничего хуже уже случиться не может. Пережив личный ад, на многие вещи смотришь философски.

Но, блядь, ничего страшнее придумать было нельзя. Будто бы судьба в очередной раз решила мне показать, как выглядит самая глубокая задница изнутри.

Обхватываю запястья Бабочки пальцами, а они такие хрупкие, с просвечивающимися синими жилками под тонкой кожей. Я касаюсь их губами, потому что совершенно не способен генерировать слова. Мир снова дал трещину по экватору и сейчас расходится по швам, утаскивая меня в образовавшуюся бездну. И только биение пульса под моими губами чертит границы, расставляет флажки, за которые нельзя заходить.

— Бабочка, — выдыхаю и поднимаю глаза, а веки печёт так, словно мне в лицо кислотой плеснули. — Ты простишь меня?

Она удивлённо смотрит на меня, а её пальцы слегка подрагивают. Она такая бледная сейчас, совершенно растерянная и измученная, и моей вины в этом больше, чем можно подумать.

Я чёртов предатель, позорный трус, дерьмо на палочке. Должен был её найти, обязан был ещё тогда увидеться с ней и просто посмотреть в глаза, поговорить. Не лелеять свои обиды, не взращивать семена ненависти, а просто поговорить. Возможно, так мы смогли бы что-то исправить, пока ещё можно было.

— Прости меня, Бабочка, — снова повторяю, а со всех сторон меня придавливает тяжёлой энергетикой кладбища, а памятник совсем рядом, словно ожившее чудовище, вонзается отравленными когтями в мою кожу. — Это не оправдание, но я не знал.

Маша протяжно со свистом вздыхает и, наклонив голову вперёд, соприкасается своим лбом с моим. Я чувствую аромат её дыхания, ощущаю исходящий от кожи и волос запах моего шампуня, а мысли в голове превращаются в комки грязной ваты.

— В этом всём виноваты мы все. Ты и я, оба, — она говорит тихо, едва слышно, но я кожей чувствую каждое её слово.

— И твой отец.

— Знаешь, я много думаю в последнее время об отце, — Маша снова вздыхает, с трудом проталкивая наружу слова. — Мыслей много, они очень разные и почему-то очень тревожные. Анализирую, расставляю детали мозаики, пытаюсь понять. Давай прогуляемся?

Маша отстраняется, а я поднимаюсь на ноги и помогаю ей встать. Сейчас она кажется настолько хрупкой — до прозрачности — и уязвимой, что у меня в районе солнечного сплетения образуется липкий раскалённый шар. Он жжёт, уродует моё сердце, но я понимаю лишь одно: у нас есть немного времени для разговора. Важного разговора. И его нельзя терять.

Маша касается рукой надгробия, проводит пальцами по датам жизни, что-то без слов обещая. А я… я стою совсем рядом и пытаюсь не сойти с ума. Потому что завтра пятнадцатое марта — день, когда будет объявлено о моей смерти. День, в который умерла моя дочь.

И я всё сделаю для того, чтобы фиктивная смерть не превратилась в реальную.

И это подстёгивает меня рассказать Бабочке всю правду, пусть и рискую снова её потерять. Но, стоя здесь, я окончательно решаю: Маша должна всё узнать. И выбрать, но теперь уже осознанно.

— Пойдём, — говорит и берёт меня за руку.

Просто переплетает наши пальцы, а мне выть хочется от пронзающего насквозь ощущения тепла и дома.

Выходим из оградки, Маша прикрывает дверцу, но ведёт меня не к выходу, а направо — там, впереди, небольшая рощица, куда мы и направляемся.

— Отец… — произносит, когда молчать дальше становится невыносимым. — Когда я сказала ему, что забеременела, у него случился сердечный приступ. Быстро пришёл в себя, но новость эта далась ему тяжело. Я только сейчас понимаю, что отец имел в виду, когда говорил, что нужно было тебя, щенка такого, убить. Настаивал на аборте, говорил о гнилой породе, убеждал, что мне ещё рано. Нужно учиться, строить свою жизнь, выходить замуж за подходящую кандидатуру и жить, в общем-то, без последствий ошибок молодости.

Растираю выступившую на костяшках кровь, пытаясь почувствовать боль, переключить внимание на простые и понятные вещи, но сознание жадно ловит каждое Машино слово, каждый вздох, оттенок и полутон.

— Ошибка молодости, значит, — повторяю эхом, а Бабочка кивает.

— Он так считал, только я ни о чём не жалею. Я очень любила тебя, Клим. Всегда любила, но ладно, не об этом сейчас. Но со временем отец понял, что никаких абортов я делать не собираюсь, да и смирился. Даже комнату обустроил для наследника. Мне казалось, радоваться стал. Не знаю, насколько искренне, но радовался. Вроде бы.

Маша замолкает и останавливается между деревьев, глядя куда-то ввысь.

— Птица поёт… Клим, слышишь? — выражение её лица смягчается, губы расцветают улыбкой, а взгляд становится ясным-ясным. — Красиво. Я так люблю слушать их пение. Это единственное, чем ещё способна обрадовать весна.

Мы молчим, и я не выдерживаю: подхожу к Маше и сгребаю её в охапку. Такая маленькая и дрожащая, и когда-то ведь поклялся её защищать, но всё вышло так как вышло.

— А когда Лиза родилась… тогда на отца страшно было смотреть. То ли меня жалел, то ли внучку, а может, и свою репутацию, — короткий полный горечи смешок, а руки Маши крепче обхватывают меня за талию. — Виданное ли дело: у самого Нечаева мало того, что дочь где-то ребёнка нагуляла, так с ним ещё и на людях не покажешься. Я из завидной невесты и отцовской надежды превратилась в лавку с бракованным товаром. Это я сейчас понимаю, тогда тоже догадывалась, но мне нужно было держаться за последнюю иллюзию.

Бабочка замолкает, но долго быть в тишине у неё не получается: дамбу воспоминаний и спрятанных поглубже слов наконец-то прорывает:

— Ты знаешь отца, он очень подозрительный. Ему кругом мерещатся враги, — заглядывает мне глаза, а я киваю. Мне-то и не знать Нечаева. — Он даже думал тогда, что кто-то из его конкурентов подменил младенца. Считал, что кто-то отвалил врачам огромную сумму, чтобы ему насолить.

— Нечаев в своём репертуаре: уверен, что все вокруг такое же дерьмо, как он сам.

— Клим, пожалуйста, — просит, а в голосе усталость. — Он тогда в пяти клиниках анализ ДНК провёл. Всё, наверное, надеялся найти где-то свою идеальную внучку.

— Нашёл?

— А она никуда и не девалась, — усмехается и трётся носом о мою грудь. — Просто отцу не хотелось с этим мириться. Но пришлось.

— Неужели ничего нельзя было сделать? — не выдерживаю, а чувство вины долбит свинцовым кулаком прямо в грудь.

— Сейчас это уже неважно, — пожимает плечами и хмурится. — Я пытаюсь с этим жить, стараюсь не думать, из-за чего с Лизой это произошло и почему именно с ней. Но потом отбрасываю все эти мысли и просто радуюсь, что она была у меня. Пусть и недолго.

Маша всхлипывает, а я закрываю глаза, погружаясь в свою личную тьму, и понимаю, что никогда не смогу простить Нечаева. Потому что он разломал все наши жизни, вывернул души наизнанку, оставив после себя кровавый след.

— Клим, мне нужно узнать правду, — вдруг говорит и отстраняется от меня, глядя куда-то в сторону. — Я устала от всех этих недомолвок, домыслов. С ума скоро сойду, понимаешь? Я же не просто так у тебя в доме оказалась, меня отец прислал. Прислал и исчез, будто бы то, что его дочь так и не привезла никаких документов — ерунда. Как это вышло? Мне нужна правда.

Маша настойчива в своём желании расковырять этот гнойник. Растираю ладонями лицо, зачёсываю назад растрёпанные ветром волосы, сжимаю пальцами виски, понимая, что она бесконечно права. Так не может продолжаться дальше, я и так слишком затянул со всем этим, а в свете новых событий молчать дальше смысла просто нет.

Вспоминаю урок, который мне преподала совсем недавно моя Бабочка: показывать, а не рассказывать. И я достаю из кармана телефон, нахожу запись своего разговора с Нечаевым и просто протягиваю аппарат Маше. Но прежде чем отдать говорю:

— Сегодня я встречался с одним человеком. И завтра я уеду. Возможно, надолго. И я дам тебе свободу, если только ты сама этого захочешь. Просто послушай запись, а я подожду. А потом я тебе дам время решить всё. До завтра у нас ещё есть время. Но, Бабочка… просто хочу, чтобы ты знала: я восемь лет подыхал в своём собственном аду, думая, что ты меня предала. Каждый день сходил с ума, умирал, снова чувствовал ненависть ко всему миру и оживал. И так день за днём. Я не прошу, чтобы ты поняла меня. Не прошу, чтобы прощала. Просто послушай, и тогда ты многое поймёшь.

Бабочка кивает и забирает телефон. Пару мгновений смотрит на него, решается, а потом говорит:

— Только давай не здесь. Я замёрзла. А если совсем честно, то мне нужно время. Дай мне это время, просто отвези обратно.

И она кладёт мой телефон себе в карман, и быстро уходит в противоположную сторону — туда, где припаркованы машины. И мы организованной миниколонной мчимся к дому, а там Маша запирается в моём кабинете.

Меряю шагами холл, то подходя к двери и прислушиваясь, то уходя к противоположной стене. Мне нужно знать, что там делает Бабочка, но я обещал ей время на одиночество. Но, блядь, так мне только хуже.

Арс подготавливает мою машину к отъезду. Никто, кроме него и Савельева, не знает о том, что завтрашние события — фикция и театр. Через час мне доставят новые документы, через четыре я рвану отсюда в неизвестном направлении, якобы напившись в хлам, через восемь мой автомобиль разлетится на куски. Уже почти всё готово, но я знаю только одно: нахер мне не нужна эта чёртова жизнь, если Бабочки в ней не будет.

Вдруг за закрытой дверью раздаётся крик, а потом грохот. Твою ты бога душу мать!

Подлетаю к двери, готовый снести её с петель к чертям собачьим, но она резко распахивается, и на пороге замирает Маша. Тяжело дышит, поводит вокруг огромными глазами, фокусирует на мне взгляд и прищуривается.

— Продал, значит? На бизнес променял? — интересуется зловещим шёпотом и тычет в мою сторону указательным пальцем. — Будто бы я вещь какая-то, кучка фекалий, от которой не знали, как избавиться. Ненавижу!

— Ты всё слышала сама, — складываю руки на груди, а Маша закрывает глаза и втягивает воздух через трепещущие ноздри. — Он мог поступить иначе. Но разве для твоего отца имеет значение что-то кроме денег?

— А ты, значит, купил меня по сходной цене? — мечет в меня молнию взгляда. — Или как это называется? Рабовладельческий строй? За сколько? Сто баксов, как шлюху под мостом?

Я молчу, потому что на это совершенно нечего ответить.

Маша проносится мимо меня, залетает в кухню и чем-то там гремит. Нож, наверное, ищет — прирежет уже меня к чертям, выполнит задуманное своим отцом, пусть и невольно.

Срываюсь с места и несусь за ней, потому что своей смерти я не боюсь, а вот о ней переживаю. Мало ли что в голову может прийти сейчас.

Блядь, ну какой же я идиот.

Нагоняю Машу, когда она хватает в руки бутылку недопитого мной коньяка, чуть подталкиваю к столешнице и, обняв за талию, прижимаю спиной к своей груди. Бабочка такая тёплая, такая родная, а я такой непроходимый идиот… но я не могу без неё. Не получается, пробовал же.

— Бабочка, хочешь свободы? Прямо сейчас? Улетай, — предлагаю, но противоречу сам себе: прижимаю всё крепче, а вторую руку кладу на её горло, наслаждаясь биением пульса. — Возвращайся к себе, будь счастлива. Я не шучу.

Маша молчит, но вырваться больше не пытается.

— Да, я купил тебя, — признаюсь, не желая больше откладывать этот разговор в долгий ящик. — Потому что ты — единственное в этой жизни, что мне нужно. Я не могу без тебя, я без тебя инвалид. И все эти годы я бредил лишь одним: вот вернусь в город, найду тебя и докажу, что тогда ты совершила ошибку. Ненавидел, злился, пытался затрахать других баб до полусмерти, но твои глаза — они всегда во мне. Прожигали дыру, стоило зажмуриться.

— Клим…

— Нет, не перебивай, — останавливаю Бабочку и осторожно проникаю пальцем под свитер, касаясь нежной кожи на животе.

Чёрт, как же сильно я её хочу, не вынести. Но я должен объясниться, пока Бабочка не вылетела из этих дверей и не ушла из моей жизни снова и на этот раз навсегда. Потому что после этого меня ждёт только безумие в какой-то тихой психушке на берегу моря.

— Да, я хотел тебе отомстить, я хотел уничтожить твоего отца. И я до сих пор хочу его уничтожить — тут ничего не изменилось. Постой! Не вырывайся! Он гнида и тварь, он уничтожил моего отца, из-за этого не выдержала мать и умерла, просто не справилась с одиночеством. Из-за него моё тело похоже на кору столетнего дуба, а психика раз за разом разлетается в клочья. Но никогда я не смогу ему простить того, что заставил поверить в твоё предательство. Возможно, если бы мы тогда уехали, если бы ты не нервничала, если бы, если бы… возможно, с Лизой всё было бы хорошо? Это не даёт мне покоя, понимаешь, Бабочка?

Она всхлипывает и обмякает в моих руках, а я разворачиваю её лицом и усаживаю на край кухонного острова. Она прижимает к себе бутылку, а в глазах стоят слёзы.

— Если хочешь, уходи. Если я противен тебе, уходи. Если считаешь, что так тебе будет лучше, уходи. Но, может быть, нам дали второй шанс? Прожить то, чего лишил нас твой отец.

Маша смотрит на меня, потом на бутылку, широким жестом вытирает глаза, а я касаюсь её щеки и забираю коньяк.

— Через четыре часа я уеду отсюда. Надолго. И, возможно, никогда не вернусь в этот проклятый город. Ты избавишься от меня, навсегда избавишься, и это будет твоё решение, с которым не стану спорить.

— Почему уедешь? — снова вытирает слёзы, а во взгляде отголоски злости.

Есть ли смысл что-то от неё скрывать? Я снова рискую, доверяя ей, но, похоже, мой идиотизм неизлечим. Но молчать мне тяжелее.

— Потому что твой отец меня достанет. И однажды меня не станет, но уже по-настоящему. Нечаев не привык, чтобы им манипулировали. У меня получилось выбить его из седла, воспользовавшись минутной слабостью. Но больше он мне этого не позволит. И мне нужно действовать на опережение, пока не стало слишком поздно.

Маша проводит рукой по моей скуле, оглаживает нос, контур губ, чертит круг вокруг выступающего под кожей кадыка. Будто бы хочет запомнить моё лицо. А у меня всё внутри от её прикосновений огнём горит и разлетается клочьями.

— Он тебя убьёт?

— Убьёт, Бабочка. Потому что должен мне денег, которые не знает, как отдавать. Потому что я — падаль, которая вдруг возомнила себя человеком первого сорта. Потому что я — сын своего отца… слишком много “потому что”.

Маша молчит, а я кладу ей голову на плечо и закрываю глаза.

— Кто нас однажды проклял друг другом? — тихо спрашивает, а я пожимаю плечами. — Как бы было проще, если бы мы не встретились никогда. Если бы ты не был со мной, стал счастливым. И не было бы того ужаса, и никто бы тебя не искалечил. Если бы не я.

— Мы бы всё равно встретились, моя Бабочка. Рано или поздно.

— Знаешь, я больше не знаю, что в моей жизни правда, а где ложь. Кажется, одно сплошное враньё и боль, — её пальцы блуждают по моим волосам, а я не хочу, чтобы это когда-то прекращалось. — Но я не хочу больше видеть отца, не хочу слышать его. Он снова что-то придумает, а я боюсь ему опять поверить. Увези меня, Клим. Потому что иначе я боюсь не найти причин жить.

И не дав мне ничего ответить, она обхватывает мою шею руками и целует, отдавая всю себя. А я обещаю губами, руками, прикосновениями, что сделаю так, как она просит.

Потому что всегда есть только она. Всегда и везде. Только моя Бабочка.