23. Маша

— Тебе идёт, — замечает Клим, когда я спускаюсь, переодетая, по лестнице. — Очень идёт. Тебе нравится?

Он обводит широким жестом мою фигуру, а я киваю.

— Спасибо, ты действительно угадал с размером.

На мне тонкий кашемировый свитер нежно-голубого цвета и идеально севшие по фигуре джинсы. Комфортно, тепло и уютно. Клим обо всём подумал — даже о новом белье и удобных утеплённых ботинках на невысоком каблуке. А мне почему-то радостно, что он помнит: я люблю простую и практичную одежду.

И пусть мне непонятна причина этой щедрости, и вообще половина происходящего непонятна, откладываю все споры и разговоры на потом.

Для начала дело.

— Вот и хорошо, что угадал. Поехали.

Он сжимает в руке ключи и телефон, а с улицы доносится рокот заведённого мотора. Тороплюсь к выходу, а Клим распахивает передо мной дверь. Галантность, которой всегда в нём было в избытке, просто не каждому он желал её демонстрировать.

Клим не спрашивает, куда мы едем и зачем. Он вообще очень молчалив, а в воздухе разносится отчётливое напряжение — настолько плотное, что можно ножом резать.

— За нами, — бросает отрывистое стоящему возле того самого внедорожника Арсу, и я замечаю, что внутри уже сидят трое охранников.

Лица каменные, непроницаемые, и лишь в глазах светится решимость отправиться хоть в огонь, хоть в воду.

Арс тоже не спорит, занимает место водителя, только чуть пристальнее, чем следует, смотрит на меня. Всего несколько мгновений, но мороз успевает сковать позвоночник.

Клим указывает подбородком на припаркованную чуть дальше Инфинити, и я иду к машине. Главное, не сорваться в панику и тогда всё будет хорошо.

— А мы не можем одни поехать? Без охраны? — пытаюсь оградить своё горе от лишних глаз, но Клим отрицательно качает головой.

— Нельзя. Для твоей же безопасности они будут рядом. И для моей.

Спорить бесполезно, потому я занимаю место рядом с водителем, и через пару минут напряжённой тишины мы выезжаем из ворот. Дом остаётся за спиной, в зеркале заднего вида мелькает капот автомобиля охраны, а Клим уверенно ведёт машину.

Во сколько он в первый раз сел за руль? Кажется, ему было десять или двенадцать. Его учил отец, и очень гордился сыном, что тот так быстро всё схватывает на лету. Когда мы стали старше, Клим часто катал меня по полю, нарезал круги, хвалился и играл мускулами. Смешной такой был.

— Сейчас на главную трассу выедем, скажешь адрес, — разрушает хрипотцой голоса вязкую тишину, а я повожу плечами, сглатывая горечь.

Тяжёлый спёртый воздух в машине наполнен невысказанными мыслями, приглушёнными эмоциями и страхом. И я пару раз жмурюсь, ограждая себя от этого наваждения, но оно никуда не девается. Только чей это страх? Мой? Или Клима? И куда он ездил, если после этого стал таким отчуждённым и задумчивым? И должно ли мне быть до этого какое-то дело?

— Адрес? — напоминает Клим, а я прочищаю горло.

— Рогачёвское кладбище.

Я смотрю на чёткий профиль Клима, а желваки ходят под его кожей плотными шариками. Челюсть напряжена, пальцы ещё крепче вцепились в руль, а машина слегка виляет вправо на пустой дороге.

— Кладбище, да? — уточняет, а его голосом можно резать плоть.

— Кладбище, да, — вторю, вцепившись в сиденье по бокам от себя, а Клим увеличивает скорость.

Мы несёмся так быстро, что если посмотреть в окно сейчас, голова закружится от лихорадочно мелькающего вида у обочины. Потому я фокусирую взгляд на Климе, а он сужает глаза до тонких щёлочек, пристально глядя на дорогу впереди себя.

— Твою мать! — ревёт, оглушая, и лупит рукой по рулевому колесу. Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи, а Клим добавляет тише: — Нет, нет…

— Да, — говорю, потому что, судя по его реакции, у него уже сложился в голове чёткий узор. — Да, Клим.

Хорошо, что кладбище находится совсем недалеко, и через десять минут яростной гонки, от которой дыхание раз за разом перекрывало напрочь, мы оказываемся у центральных ворот.

— Пойдём, — прошу и трогаю его за плечо.

Вместо ответа Клим подаётся вправо, обхватывает мои щёки руками и смотрит в глаза. Я вязну в болоте его взгляда, отдаю ему часть своей боли, и наш безмолвный диалог затягивается. Не знаю, сколько мы сидим вот так, друг напротив друга, не дыша. Я задерживаю дыхание до боли в груди, а Клим облизывает пересохшие губы. Касается ими моего лба, и это простое действие почти доводит меня до истерики.

— Пойдём, — отвечает глухо и распахивает дверцу.

Я следую за ним, а Арс, завидев нас, выбрасывает окурок. Его примеру следуют и остальные, и каждый из охранников напрягается, вытягиваясь в струну.

— Оставайтесь здесь, — приказывает Клим и жестом пресекает возможные споры. — Быть на связи, но за нами не соваться. Ясно?

Отрывистый кивок, помноженный на четыре, а я иду вперёд, входя в распахнутые железные ворота. Не оглядываюсь, потому что меня уже ведёт вперёд невидимая нить Ариадны. Март под ногами разливается слякотью, но воздух заметно теплее чем несколько дней назад. Он пахнет наступившей рано весной, но давно уже лично для меня не пахнет надеждой. Я ненавижу март, он раз за разом забирает у меня самое дорогое.

За спиной тяжёлые шаги — Клим. Я всё ещё не оглядываюсь, но его узна́ю даже полностью ослепнув и оглохнув.

— Тут недалеко. — Привычно лавирую по узким тропкам, зная тут каждое надгробие, готовая с закрытыми глазами пересечь этот маршрут. — Вон там, за берёзой. Видишь?

Указываю рукой на покрытые почками ветви берёзы метрах в двухстах, а Клим кивает.

Мы идём в тишине, и с каждым шагом мне всё тяжелее переставлять ноги. А они будто бы свинцом налитые. Кажется, что за несколько шагов до цели кто-то поставил невидимую, но очень толстую стену.

Я сама не понимаю, что делаю, но моя рука ложится на локоть Клима и ныряет глубже, обхватывая его. Держусь за него, как за спасательный круг, и Клим ускоряет шаг, не давая мне повернуть назад.

Я сильная, я очень сильная, но иногда даже мне бывает тяжело. Кажется, я достигла своего предела и устала быть сильной.

Господи, как же я устала.

Но моя девочка ждёт меня. Наша девочка. Я верю, что она смотрит на меня сейчас.

Низкая оградка мелодично скрипит, когда я толкаю её рукой и вхожу внутрь. Достаю из кармана белый платок, обтираю надгробье, выбитые на камне даты жизни — слишком короткой жизни.

— Лизонька, здравствуй, — говорю и закусываю нижнюю губу. — Вот и папа пришёл.

За спиной раздаётся тихое шипение, а я отхожу в сторону. Клим опирается рукой на ствол дерева и, опустив голову, тяжело дышит. Грудная клетка вздымается и опадает, а глаза закрыты. А когда он распахивает их и поднимает на меня взгляд, отшатываюсь от сбивающей с ног ярости. Чистая, ничем не разбавленная, она погружает меня в свои алые воды.

— Это наша дочь, Клим, — говорю, зная, что он и так всё понял. Но я впервые за многие годы могу об этом говорить, не захлёбываясь тоской. — Она была чудесной девочкой. И очень на тебя похожей.

Пальцы, лежащие на стволе дерева, сжимаются в кулак. Секунда и он впечатывается в чёрно-белую шершавую кору, а взгляд прикован ко мне. Глаза стали почти чёрными, а веки краснеют. И мне кажется, что Клим сейчас заплачет, но нет.

— Почему? — этот вопрос имеет тысячу смыслов и миллион вариантов ответа.

Но я хочу начать с самого начала:

— В ту ночь… тогда я не знала ещё, что беременная, — начинаю, нанизывая бусинки событий на нитку памяти. — А когда узнала, все попытки тебя найти не давали результата. Телефон выключен, нигде тебя не было — все мосты сожжены. Я попросила отца помочь, хотела, чтобы ты знал. Ты должен был знать.

— Я был заграницей. — Клим снова бьёт кулаком по стволу, а я вижу, как окрашивается ствол в красное.

— У тебя кровь.

— Насрать. Говори, Бабочка, пока я ещё могу что-то понимать.

— Лиза… она родилась немного раньше срока. Крупненькая, и мне сделали кесарево, а когда я пришла в себя, они сказали, что у неё множественные пороки. Я ходила до этого на УЗИ, но ничего такого не знала, мне не говорили ни разу, что с моей дочерью что-то не так. Наоборот!

Клим переводит взгляд на надгробье, на котором написано: "Нечаева Елизавета Климовна".

— Сказали, что не всё бывает видно на УЗИ. Говорили, что это на нервной почве, сказалось на здоровье ребёнка. Ей очень нужна была пересадка костного мозга, искали доноров, я тебя искала — отец же. Может быть, нам бы удалось спасти?

Я замолкаю, только сейчас понимая, что мои щёки мокрые от слёз.

— Папа… он всегда был так занят, Женя уехала, пропала из моей жизни. Резко оборвала все связи, только звонила иногда. Но мне никто не был нужен, лишь бы с Лизой всё было хорошо.

— Я плохо помню то время: его так мало отвели врачи, и каждый день я пыталась жить хотя бы ради Лизы. Она научилась улыбаться, и это тоже была победа. И радость. И мы нашли донора, но… — я всхлипываю, но на удивление держусь. — Однажды она просто не проснулась.

Я присаживаюсь на мраморную лавочку, растекаюсь воском во времени и пространстве, и насыпаю на плиту горку конфет. Я их всегда ношу в сумке, на случай если захочется внезапно поехать к дочери. Вот и пригодились.

Клим садится на корточки напротив и утыкается лбом в мои колени. Обхватывает их руками, а я зарываюсь пальцами в его светлые волосы.

Мы сидим в полной тишине, и где-то вдалеке поёт одинокая птица. И мне верится, что это душа нашей дочери наконец-то нашла покой.