Эпилог

Спустя полгода

Сентябрь — в этом году необыкновенно тёплый и ласковый — едва трогает деревья позолотой. В воздухе витает аромат грядущей осени, но птицы ещё летают высоко в прозрачной синеве неба.

— Мария Степановна, — окликает меня Арсений, а я вздрагиваю и резко поворачиваюсь в его сторону. — Забыли.

Он протягивает мне укороченную кожаную куртку и жестом показывает, что необходимо её не только надеть, а ещё и до самого горла застегнуть.

— Арс… мы же договаривались, — улыбаюсь его официозу, от которого он никак не может избавиться. — Просто Маша. К чему эти церемонии?

Он пожимает плечами, хмурит брови, но всё-таки кивает.

— Хорошо, Мар… Маша.

— Вот так-то, — говорю, назидательно потрясая пальцем в воздухе, будто бы с нерадивым учеником разговариваю, а после всё-таки одеваюсь.

Знаю, что это распоряжение Клима, и Арс лишь выполняет приказ по обеспечению моей безопасности, но в последнее время наши отношения с хмурым и задумчивым Арсением стали теплее. Настолько, насколько это вообще возможно.

— Прошу. — Арс распахивает передо мной дверцу автомобиля, а двое охранников из Климовой свиты пакуют свои шкафообразные тела в салон бронированного Поджеро.

Когда оказываюсь в безопасности автомобильного салона, волнение накрывает с головой, хотя я и планировала отгородиться от всего мира каменным спокойствием. Ноги становятся ватными, руки дрожат. Цепляюсь пальцами за ремешок сумки, перекинутой через плечо, и это хоть немного, но помогает успокоиться.

Всё будет хорошо. Обязательно будет.

Сама себе не верю, что всё-таки решилась поехать к отцу на свидание. Сколько я не могла отважиться? Полгода! Ведь каждое утро просыпалась с твёрдой уверенностью, что сегодня — именно тот день, самый правильный и подходящий. Но каждый раз что-то мешало. Трусость моя, наверное.

Клим не настаивал, даже наоборот: уверен был, что мне не стоит ехать к отцу. Не хотел моих переживаний, не хотел, чтобы я лишний раз напоролась на глухую стену отцовского безразличия, а я… так и не смогла перестать считать отца родным человеком.

И пусть в наших венах не течёт ни единой капли общей крови, пусть коды нашего ДНК разные, как день и ночь — это ничего не меняет. Абсолютно ничего.

Но именно вчера я поняла, что если отложу ещё хоть на чуть-чуть, никогда себе не прощу. Отец болен, и по заверению врачей вряд ли доживёт до суда. Его слабое сердце устало гонять кровь, и никакие операции в прошлом уже не в силах продлить его жизнь. И потому я решилась.

Просто увидеть.

Всего лишь посмотреть в глаза.

Простить окончательно и навсегда.

Отпустить.

— Клим обо всём договорился, — бросает Арс, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида. — Через час он подъедет, заберет вас… тебя.

Киваю и отворачиваюсь к окну. Клим знает, что я хотела побыть сейчас одна. Знает, что не хочу его поддержки — есть испытания, которые нужно преодолеть наедине с самим собой.

И это — одно из них.

За окном мелькают виды на просыпающийся город. Контуры расплываются, и их поглощает зыбкое марево тумана. Касаюсь своей щеки, а она влажная. Снова плачу, дурочка. Перед Арсом неловко, но он, кажется, ничего не замечает. Или просто делает вид, позволяя мне эту слабость.

Отличный он всё-таки мужик — в этом я окончательно убедилась, когда он пошёл на всё, чтобы защитить Клима. Все эти допросы, опросы, следственные эксперименты, бесконечные вызовы в полицию, внимание обалдевшей от потока сенсаций прессы — он всё это стойко прошёл, не моргнув глазом.

Это сроднило нас, сделало ближе, и теперь мы шаг за шагом налаживаем почти дружеский контакт.

Я готова думать сейчас о чём угодно, только не о финальной точке моего путешествия. И когда автомобиль Арса, пройдя необходимый контроль, останавливается у серого унылого здания, мне требуется около получаса, чтобы собраться с силами и выйти из машины. Не думала, что встретиться с отцом лицом к лицу будет так сложно. До нервной дрожи в руках и замирающего под рёбрами сердца.

— Я проведу, — говорит Арс, но я хлопаю его по плечу.

— Не надо. Спасибо, но я сама.

Он не спорит, лишь пожимает плечами, а я, распахнув дверцу, ступаю на щербатый асфальт. Ног под собой не чувствую, а движения машинальные, словно меня ведёт вперёд какая-то невидимая сила. Кажется, с кем-то разговариваю, меня о чём-то спрашивают, проводят какие-то необходимые процедуры, но я почти ничего не понимаю. Просто делаю, как мне говорят, а во всём остальном полагаюсь на удачу.

И главное — не упасть в обморок в самый ответственный момент.

Туман перед глазами рассеивается только тогда, когда дверь крошечной одноместной палаты распахивается, и мне приходится сделать шаг вперёд. Всего один шаг, а мир переворачивается с ног на голову.

— Маша, — шелестит отцовский голос, а я нахожу его глаза. Ничего больше не вижу, только его глаза.

Большие и печальные.

Отец похудел, щёки впали, а больничная застиранная пижама висит мешком. Он стоит у закрытого решёткой окошка и не двигается. Лишь смотрит, ощупывает взглядом моё лицо, а в радужке неверие плещется.

— Зачем ты встал? Тебе же лежать надо, — говорю, делая ещё один шаг в его сторону, но отец отрицательно качает головой и поворачивается спиной к окну.

— Не хочу, — качает головой и тяжело вздыхает. — Я рад тебя видеть.

Он улыбается, а на впалых щеках появляются ямочки. В детстве мне нравилось касаться их крошечными пальчиками и удивляться колючести отцовских щёк. Это потом он совсем забыл, что такое обычная улыбка — простая и открытая.

И я забыла, каким он может быть красивым в этот момент.

— Папа… мне не разрешили ничего тебе принести, — я развожу руками, а отец отмахивается.

— Ничего страшного, здесь неплохо кормят. Не кремлёвская больница, но условия неплохие, — снова улыбается и добавляет после долгой паузы, за которую он успевает переместиться на свою койку: — Я вообще удивлён, что тебе самой разрешили прийти.

— Только этому удивлён?

Отец хлопает по сероватой простыне, приглашая присесть рядом, но я занимаю место на стуле напротив койки. Отец выдыхает воздух со свистом и морщится, словно я ударила его.

— Тому, что ты вообще пришла, я удивлён ещё больше.

Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну.

— Хотела тебе в глаза посмотреть. Поговорить. Хотела сказать, что я прощаю тебя.

Все слова на едином выдохе. Пока хватает силы воли, пока не иссяк запас решимости.

Отец молчит, смотрит на меня, и кажется в этот момент, что ничего плохого между нами не случилось. Что это всё тот же мой папа, которого я так любила, будучи совсем маленькой девочкой. Вечно занятой, немножко нервный, порой суровый, но такой родной и близкий.

— Я не ждал от тебя этих слов… — говорит голосом, напоминающим скрип наждачной бумаги. Будто бы ему в горло попало что-то, и он никак не может избавиться от помехи, прокашляться, отдышаться. — Не думал, что вообще увижу тебя хоть раз. Маша…

— Прости и ты меня, папа.

Отец вопросительно приподнимает бровь, а я продолжаю:

— За то, что я — это я. Не тот умерший мальчик, который оправдал бы все твои надежды. Просто глупая и наивная Маша.

Отец прикрывает глаза, а на лице отражаются следы внутренней борьбы. Он действительно слаб, действительно измождён и измотан всем, что произошло. Но виновен ли кто-то ещё в этом всём, кроме него? Не знаю.

Смотрю на свои сложенные на коленях ладони, а пальцы подрагивают. Не знаю, о чём ещё говорить, не понимаю, какую найти причину, чтобы задержаться хоть на пять минут. Серые стены давят, сжимаются вокруг клещами, а кислорода в лёгких с каждым вдохом всё меньше и меньше.

— Я пойду, — говорю, поднимаясь на ноги, но не успеваю отойти от койки: отец ловит мою руку и сжимает ладонь. Крепко, почти до боли.

— Похорони меня рядом с матерью, хорошо? — лишь просит, а я киваю, давя в себе всхлип. — И приходи потом… хоть иногда. Я буду ждать.

Не разбирая дороги, выхожу из палаты. Узкий, как кишка, коридор лазарета мигает сгорающими лампочками. Откуда-то доносятся отголоски чьих-то разговоров, где-то стучат, делая ремонт. Все эти звуки сливаются в один гул, и я зажмуриваюсь, пытаясь совладать с эмоциями.

Я не буду плакать. Это вредно. Для меня и той новой жизни, что зародилась под моим сердцем совсем недавно. О ней не знает никто, и я храню эту тайну пока, наслаждаясь своим новым положением. Потому и приехала сюда, понимая, что не хочу начинать новую отсчёт счастливых дней с грузом невысказанного прощения. Не могла иначе.

После всех необходимых формальностей, я снова оказываюсь на улице. Всё тот же туман окутывает меня, растворяет пейзажи, людей вокруг, топит в себе эмоции. Но одно я знаю точно: мне определённо стало легче.

Нестерпимо хочется кофе. Пить его, блаженно жмурясь, заедать терпкую горечь пахнущей корицей свежей выпечкой — душистой и сладкой. Хочется сидеть на подоконнике, закутавшись в плед, гладить рукой кошку. Читать книгу, пока на плите томится ужин.

Просто хочется жить.

Руки Клима обвивают меня, прячут мои беды на своей груди, а пальцы путают волосы, успокаивают. И я закрываю глаза, касаюсь губами выемки под горлом, где бьётся пульс.

И понимаю только одно: что бы ни случилось дальше, как бы судьба ни повернулась к нам обоим, тех же ошибок мы больше не повторим.

Память о прошлом не стереть, обиды можно только похоронить поглубже, раны, зарубцевавшиеся на коже, останутся красноречивыми напоминаниями, как важно просто разговаривать. Вовремя разговаривать.

— Поехали домой, — говорю, поднимая глаза. Клим с тревогой осматривает моё лицо, а я улыбаюсь. — Сварим кофе и будем просто жить. Хочешь кофе?

Клим смеётся, а я бросаю последний взгляд на серое здание за спиной.

Прощай, папа.

Здравствуй, жизнь.

Конец