Глава 25
- Уходи, Слава! Уходи! - быстро шепчет пьяная мать, схватив в коридоре одной рукой меня за локоть, а другой прижимая к себе какой-то странный грязный сверток.
Печально и устало смотрю на свою родительницу. Вернее на то, что осталось от нее и ее былой красоты.
Особо искать не приходится. Худая как палка женщина стоит передо мной в драном шелковом халате. В глубоком вырезе давно нестиранной вещи печально выглядывают груди.
На голове матери распатланное воронье гнездо тусклых немытых волос.
Лицо ее глубокопьющего человека. Оно одутловатое, серое с красными островками и прожилками кровеносных сосудов.
На лице пустые, бессмысленные голубые глаза. Под правым - старый жёлтый синяк. Левый украшает совершенно свежий, отекший, красно-бордовый кровоподтек.
Мне жалко свою мать до спазма в груди и слез. Если было возможным, то я бы все отдала, чтобы помочь ей. Но…
Всё мои потуги, все обращения к матери и отцу падают в пустоту их пьяного сознания, то есть его полного отсутствия.
Людей из внешней среды я давно перестала просить о помощи. Все мои просьбы к бывшим друзья и знакомым нашей семьи для меня лично ранее чуть не закончились детским домом. Меня это пугает неменьше, чем жизнь в этом Богом забытом месте столицы, где мы оказались полгода назад…
После гибели бабушки и дедушки мама моя, которую её родители хоть как-то ещё могли держать в руках, призывая к голосу разума и совести, начала стремительно падать вниз на дно. Этим дном стало донышко бутылки.
Эти бутылки в нашем доме не переводятся. Точнее множатся в геометрической прогрессии. За три года со дня смерти бабули и деда стеклотары набралась целая большая кладовая.
В момент полного безденежья у отца рождается редкая, но здравая мысль, все же их сдать. На реализацию задуманного он тратит несколько дней.
Деньги за сданные бутылки улетают стремительно на новые. На них же уходят ценные и раритетные вещи из нашего дома.
В конце конце-концов из-за бутылок "ушла" и наша квартира в историческом центре столицы.
Новость, что мы переехали на новое место жительство, на окраину Москвы в барак рабочего посёлка, родители сообщили на вокзале по возвращению из летнего лагеря, в который меня великодушно устроила директор музыкальной школы.
Музыкалку я давно закончила с отличием, но продолжаю регулярно заниматься. Педагоги тратят на меня свое время безвозмездно в память о моих бабушке и дедушке, которые были прекрасными и талантливыми людьми. Каждый после занятий меня не только хвалит, но еще и старается угостить чем-нибудь вкусным.
Мне всегда ужасно стыдно. Я, пытаясь держаться с достоинством, вежливо поясняю, что не голодна.
На вопросы о ситуации в семье и родителях, которые исподволь появляются во время занятий, также даю только положительные пояснения. Уверяю всех, что мама пришла в себя, папа восстанавливается, оба периодически подрабатывают.
Неловко даже признаться, что отец вместо себя меня устроил в небольшой шаромыжный похоронный оркестрик. Деньги от этой его "халтурки" на похоронах стараюсь тратить на продукты, если у меня их не успевает отобрать отец.
Никому не говорю, что средства на свое существование мне приходится зарабатывать самой. Спасибо директору похоронного агентства, который нередко приглашает меня одну в траурный зал на церемонии прощания.
Ещё по рекомендации одной из бывших коллег бабушки я пою в церковном хоре и очень редко, только уж если совсем плохо с деньгами, играю на скрипке в переходе с группой молодых ребят.
Сегодня благодаря концерту в подземке мне удалось купить проездной и немного продуктов, с которыми я и вернулась домой, зная, что у нас "шаром покати".
Заявление мамы про "уходи" без объяснений причин меня крайне удивиляет и озадачивает. Кому как ни ей знать, что идти мне некуда и не к кому.
В свои 16-ть лет я могу попасть только в детский дом, которого мне, благодаря помощи знакомых матери, уже раз удалось избежать.
И вот теперь она меня сама гонит в ночь.
"Видно совсем от алкоголя разум помутился", - думаю, вздыхая, ощущая в душе боль и жалость к матери.
- У меня сил нет, мам! Время позднее. Целый день занятия. Есть и спать хочу. Вот, возьми продукты. Я только кусочек хлеба с колбасой съем и чай. А поговорим давай все же лучше утром. Ладно? - произношу тихо и безэмоционально, хотя у самой в глазах стоят слезы.
- Нет! Уходи сейчас. Пошла вон отсюда, - злым шепотом кричит мне мать, пытаясь вытолкать за дверь.
Не успеваю даже шага сделать, как из комнаты в конце коридора вываливается группа мужчин вместе с отцом.
- А, вот и наша красавица пожаловала домой. Чего так долго шаталась невесть где? - еле ворочая языком, произносит отец. - Иди, Славка, к папке, он тебя с людьми хорошими познакомит. Вот это…Имя запамятовал. Этот любезный человек, мужчина…Короче, он все тебе сам объяснит. Ты его, Славка, слушай, как меня…
Из несвязного речевого потока отца понять ничего не могу, но мне становится страшно.
Поворачиваю голову на мать. Глаза ее от ужаса округляются. Губами она шепчет мне:"Уходи, уходи! Беги!" - а сама при этом пятится спиной в глубь коридора ближе к комнате.
Ещё не до конца осознав, что помощи мне ждать неоткуда, пытаюсь вразумить отца.
- Пап, ты чего?! Что такое говоришь? Тебе плохо?
Отец на мои слова сначала начинает глупо хихикать, а потом смеяться в голос.
Вместо него мне отвечает один из мужчин.
- Что ты, милая, отцу твоему хорошо. Сама же видишь, он - весел и счастлив. И тебе будет хорошо. Поверь дяде, - наступая на меня, произносит дядька звериной внешности с маской добродушия на лице, от которой мне становится страшно до дрожи в коленях.
От ужаса у меня перехватывает дыхание, сердце начинает птицей биться о грудную клетку, в голове становится жарко, в висках пульсирует кровь, в ушах шумит, как море в шторм.
Тихо и аккуратно ставлю на пол пакет с продуктами. Второй свободной рукой нажимаю ручку хрупкой двери, делаю шаг назад и бегу по длинному коридору барака. Жаль, что недалеко…
От моего навязчивого сна-воспоминания, в котором я все время пытаюсь сбежать, но в результате сама себя загоняю в тупиковую мышиную нору, откуда меня выдергивают за ногу, резко вздрагиваю и просыпаюсь.
В момент, когда прихожу в себя, чувствую нежные поглаживания по моей спине и тихий шёпот на ухо.
- Все хорошо, родная! Все хорошо, любимая! Я с тобой, рядом! - шепчет Никитушка, мягко целует меня в висок и крепче прижимает себе.
Мой муж никогда не говорит мне "тихо", и, вообще, это слово в нашем доме под запретом, потому что для меня оно является триггером.
- Славуль, люблю тебя, очень сильно люблю! И никогда и никому не позволю тебя обидеть. Веришь мне, милая?! Будешь крутиться, снова залюблю тебя от всего своего неуемного либидо, но лучше спи, Бэмби. Завтра день у нас с тобой веселый! - с закрытыми глазами, но губы в губы, говорит мне муж, поглаживая рельефную кожу на моем теле.
Чувствуя перекаты мужских пальцев по моим ожоговым рубцам, в голове всплывают, как кадры кинохроники, картинки почти десятилетней давности.
Пытаясь напугать Никиту, скидываю со своего оголенного тела халат, намеренно демонстрируя свою уродливость.
Он падает передо мной на колени, начинает гладить меня, проходить подушечками пальцев по моим грубым рубцам пламени огня и затушенных об меня сигарет.
- Ты, Слава, для меня самая красивая женщина на земле, - горячим шепотом произносит Никита, добавляя к своим руками губы.
От стыда и жалости к себе начинаю закрываться и отбиваться от его рук и губ.
- Уходи! Прошу тебя, Никита, уходи. Я хочу спать. Хочу побыть одна. Прошу тебя, перестань гладить эту уродливую шагреневую кожу. С таким позором легче умереть, чем жить. Зачем тебе это все? Зачем? - тихо кричу я, заходясь в истерике.
- Славка, нашла о чем беспокоиться. Сейчас с такими шрамами хирургия чудеса творит. Всё сделаем, не переживай моя, хорошая! - произносит Ник, поднимает меня на руки и несет в свою спальню.
Зайдя в комнату, аккуратно кладёт меня на кровать и начинает сам раздеваться до гола.
- Ты зачем это делаешь, Ник? - от увиденного моя шоковая смелость улетучивается в миг, потому вопрос задаю заикающимся шепотом, натягивая до подбородка одеяло.
- Как зачем, Славик, мы начинаем нашу общую жизнь и твою психотерапию. Спать будем вместе и только обнаженными, как взрослые люди. Как мужчина и женщина, - голосом полным уверенности отвечает мне Ник и ложится голышом рядом со мной в постель.
Заняв место справа, Никита по-хозяйски поворачивает меня на бок лицом к себе, берет в круг своих рук и продолжает говорить.
- Давай спать, милая. Завтра у нас тяжёлый день, Слава. Мы вместе летим в Эмираты. Я в командировку по вопросам бизнеса. Ты - к очень хорошему врачу, который занимается лазерной шлифовкой всех видов рубцов, - безапелляционно заявляет мужчина то, что вероятно решил давно.
Я недоуменно хлопаю глазами, в моей голове полно вопросов, которые Никита не дает мне задать, потому что начинает быстро пояснять.
- Доктор проведет осмотр и даст нам консультацию. Если шрамы будет нельзя полностью убрать, то сделать их максимально незаметным, уверен, возможно. Не поможет шлифовка, пойдем дальше. Есть в конце-концов пересадка кожи, - произносит Ник, чмокает меня в лоб и гладит по моей ужасно зарубцованной спине.
Я лежу, крепко прижатая к мужскому телу, лицом уткнувшись в волосатую грудь, а своим лобком упираясь в его пах.
Лежу молча и даже боюсь пошевелиться.
Мне хочется разрыдаться от собственной жалости к себе, от своей никчемности и нерешительности.
"Господи, ну что же я за никчемное существо такое, - думаю, пытаясь успокоить свое бешено бьющееся сердце. - Знаю, надо встать и уйти, чтобы не портить жизнь этому замечательному человеку. Надо…Но сделать этого не могу. Нет ни сил, ни желания, потому что ощущаю себя в объятиях этого сильного и властного мужчины, живой. Только рядом с ним чувствую себя в безопасности. И мне совсем нестрашна его нагота. Я не боюсь ее. Уверена, что Ник не позволит себе ничего лишнего в отношении меня".
И на самом деле в течение длительного времени Никита лечит мою душу и моё тело.
Я прохожу через руки ни одного специалиста. Насколько это максимально возможно мои шрамы в некоторых местах становятся менее заметны.
Там, где келоидные рубцы убрать оказывается невозможно, я их по совету Аниты, французской подруги Никиты, забиваю стильным цветным растительным рисунком.
- СлавА, раздевайся давай. Буду тебя писать. Подарим НикитЕ твой портрет в жанре "ню". Такую нежную и естественную красоту как у тебя надо писать только обнаженной натюрелью, - искренне искристо смеется молодящаяся и гламурно фасонистая, хрупкая женщина субтильной наружности, поворачивая мою голову то вправо, то влево.
- Я не могу раздеться, Анита, - произношу тихо, но уверенно.
- Ты такая стеснительная, СлавА? - спрашивает меня женщина.
- И это тоже, - отвечаю, насупив брови и покусывая губу.
- Угумс, а ещё что кроме стеснения? - уточняет Анита, начиная раздеваться. - Я - художник, СлавА, мне можно все рассказывать как на духу и показывать без стеснения.
- Ну, да, есть у меня ещё некоторые причины, - произношу уныло.
- Смотри на меня, деточка. Я лет на 20-ть старше тебя. Моя грудь давно потеряла упругость и былую пышность, да и задница тоже. На ногах целлюлит. И что разве я - безобразна? Нет, СлавА. Я - красотка, - уверенно говорит мне Анюта, дефилируя передо мной практически совершенно нагая, в чулках и поясе. - Покажи мне то, что тебя при твоей красоте смущает.
- Анита, почти все мое тело покрыто шрамами. Ну, какой мне жанр "ню", - отвечаю печально после затянувшейся паузы.
- Фи, нашла о чем беспокоиться, - подойдя ко мне очень близко, произносит женщина. - Так, милочка, пойдём покажу тебе несколько интересных картин в жанре "ню".
Анита накидывает на себя длинный халат и проводит меня из мастерской в небольшую комнату, где на стенах размещены разные картины в жанре "ню". Основная часть работ посвящена людям, имеющим некоторые физические ограничения.
- СлавА, посмотри на них. Они все великолепны. Обрати внимание на эту прекрасную девушку. Правда, она - красивая? Её зовут Манон. Она потеряла в аварии ногу и руку. И это не мешает ей жить полноценно, быть любимой мужчиной, заниматься с ним сексом, - после рассказа о героях картин женщина, увидев мой завороженный и восторженный взгляд, просит меня раздеться.
Я, стесняясь, все же выполняю просьбу Аниты. В результате нашего общения у меня появляется неожиданная картина.
Ее нельзя однозначно отнести к какому-либо одному художественному направлению - в ней органично уживаются сюрреализм и модерн, фэнтези и нео-романтизм, а также театр и лицедейство.
В центре композиции Анита поместила меня. Я изображена в виде фантасмагоричного колоритного персонажа с прекрасным обнаженным телом, испещренным вязью шрамов, в которую вплетены фантастичные цветы.
Никита, увидев картину, отмечает, что ничего более прекрасного Анита ещё не писала.
По возвращению домой после сопротивления Ника я все же вплетаю татуировкой в свои шрамы цветы, как на картине Аниты.
Вспоминая о картине и Аните, поднимаю глаза к изголовью кровати, но посмотреть у меня не получается.
Сделать этого не могу, потому что лежу "закольцованная" объятиями мужа.
По снижению частоты движений рук моего любимого по моей спине и попе и выравниванию его дыхания понимаю, Никита снова провалился в сон.
Будить любимого не хочу. Хотя с удовольствием посмотрела бы на умиротворенное и очень красивое лицо своего мужчины. Сделать это у меня тоже не получится, потому как Никитка, обнимая, всегда «замыкает» за моей спиной кольцо из рук.
На очередном сеансе у психотерапевта решила уточнить, зачем муж мой так делает.
Ответ меня порадовал: "Данное действие говорит о том, что человек не хочет вас отпускать. Так обнимают очень дорогих и любимых людей, с которыми есть глубокая эмоциональная связь".
"Мой, только мой! Мой самый любимый, самый сильный, надежный и любящий, - думаю с нежностью, вдыхая аромат своего мужчины, наполняя себя его силой и уверенностью. - Люблю тебя, мой Никита! Люблю тебя всего! Люблю заниматься с тобой любовью, которую ты для меня открыл…"