Глава 5 Ника

Я всегда знала, что у меня плохой вкус на мужчин. Не в смысле «люблю подонков» — с этим всё слишком банально. У меня был талант западать на тех, рядом с кем нервная система начинала вести себя как стиральная машина на отжиме. Спокойные, хорошие, доступные люди вызывали у меня уважение, благодарность и желание дружить на безопасном расстоянии. А такие, как Яр Коршунов, — внезапную тахикардию, агрессию и мысли, за которые в приличных обществах, вероятно, отлучают от десерта.

После истории с волнорезом весь город окончательно решил, что у нас роман, драка или стихийное бедствие — здесь эти жанры традиционно путают. Бабка у рыбной лавки, взвешивая мне скумбрию, спросила с такой деликатностью, как будто в молодости работала тараном:

— Ну что, дочка, спасатель-то наш тебя уже замуж позвал или пока только глазами раздевает?

Я чуть не подавилась воздухом.

— Простите?

— Да ладно тебе, — подмигнула она. — Мы тут слепых не держим. Он на тебя смотрит, как шторм на лодку: вроде нельзя, а уже несётся.

— А я, значит, лодка?

— Нет. Ты, милая, тоже шторм. Просто другого типа.

На этом спорить было трудно.

В медпункте Лидия Сергеевна смотрела на меня с тем выражением, с каким врачи смотрят на пациента, который сам всё понимает, но всё равно спрашивает: «А может, пронесёт?» Не пронесёт. Я это знала. Хуже всего было то, что никакой реальной близости между нами ещё не случилось. Ни поцелуя, ни нормального разговора, ни обещания, ни даже человеческого флирта. Только злость, смех, короткие касания и эта чудовищная химия, от которой хотелось снять с себя кожу и проветрить.

Вечером выдался редкий свободный час. Я сидела в своей комнате, завернувшись в плед, и смотрела в окно на полоску моря между домами. Серый свет, мокрые крыши, бельё на верёвке, которое всё равно пытались сушить какие-то неисправимые оптимисты. Тишина подкрадывалась опять — не полная, но достаточно вязкая, чтобы я почувствовала знакомое беспокойство под рёбрами. Когда внутри слишком долго война, мирное время воспринимается как засадa.

Я спустилась вниз будто за водой, но на самом деле просто потому, что внизу были люди. Миша возился с коробками в кладовой, что-то напевая себе под нос. Я никогда не могла понять, как некоторые умудряются не сойти с ума в медицине. Может, дело в возрасте. Может, в запасе наивности. Может, в том, что им пока не приходилось выбирать, кого спасать первым.

— Ника, — высунулся он из-за двери, — а ты знала, что у нас про тебя уже легенды ходят?

— Господи, нет. И не хочу.

— Поздно. На рынке сказали, что ты на Яра смотришь, как хирург на аппендицит.

— Это ещё что значит?

— Ну... вроде раздражает, но резать хочется.

Я сначала уставилась на него, потом рассмеялась так внезапно, что сама чуть не села на пол.

— Слушай, это мерзко точная метафора.

— Я же говорил, у нас люди наблюдательные.

— У вас люди больные.

— Так ты у нас по адресу.

Он снова скрылся в кладовой, а я ещё минуту улыбалась. Нехорошо. Очень нехорошо. Если я начинаю смеяться над сплетнями о мужчине, значит, следующая стадия — катастрофа.

Катастрофа пришла ночью в виде стука в дверь. Громкого, короткого, такого, от которого тело сразу встаёт в режим готовности, даже если мозг ещё спит. Я вскинулась, нащупала телефон — половина второго. Внизу хлопнула дверь, зазвучали голоса. Я натянула штаны, свитер и босиком выскочила на лестницу.

В коридоре стоял Яр.

Точнее, сначала я увидела кровь. Она шла по его предплечью тёмной дорожкой и капала на пол, который Лидия Сергеевна утром только что велела не пачкать. Потом уже дошло всё остальное: мокрые волосы, побледневшее лицо, насквозь промокшая куртка, злой взгляд человека, который не хотел приходить, но его всё же притащили обстоятельства и, возможно, чья-то совесть.

— Отлично, — сказала я, спускаясь. — Вы всё-таки решили проверить, насколько я хороша с шприцем.

— Не обольщайся, — отрезал он. — Это не ради тебя.

— Успокоили. Я уже готовила фату.

Лидия Сергеевна окинула его взглядом.

— Во что влез?

— Трос сорвало.

— Трос, конечно. А мозги где сорвало? Ника, в процедурную. Шить надо.

Он посмотрел на меня так, будто идея доверить мне иглу и своё тело была примерно на уровне пытки. Честно говоря, взаимно.

— Я и сам могу перевязать, — буркнул он.

— Конечно, — сказала я. — И аппендикс себе заодно вырежьте. Для практики.

— Ты всегда такая ласковая по ночам?

— Только с ранеными медведями.

Я повела его в процедурную, включила свет и только тогда нормально рассмотрела рану. Глубокий рваный порез на предплечье, не катастрофа, но неприятный. Крови много, мышцы, кажется, целы. Повезло. Или наоборот — не настолько, чтобы отлежаться дома и не бесить меня своим присутствием на квадратный метр.

— Садитесь, — сказала я, показывая на кушетку.

— Я не маленький.

— Это не приглашение поспорить. Это часть лечения.

— Как страшно.

— Вам будет страшнее, если я решу шить без анестезии.

Он сел, не отрывая от меня взгляда. И это, конечно, никак не помогало концентрации. Я мыла руки, раскладывала инструменты, набирала лидокаин, а сама слишком отчётливо ощущала его присутствие: мокрая одежда, запах дождя, соль на коже, тепло большого тела в маленькой комнате. Есть мужчины, которые просто занимают пространство. А есть такие, которые его меняют. После них воздух уже другой.

— Куртку снимите, — сказала я.

— Звучит подозрительно.

— Коршунов, ещё слово — и зашивать буду крестиком.

— Интересный у тебя флирт.

— Это не флирт. Это угроза.

Он медленно стянул куртку, потом свитер через голову — осторожно, чтобы не задеть руку. И вот тут моя нервная система окончательно решила, что приличия — пережиток. Потому что под свитером оказался он. Весь. Широкие плечи, мокрая кожа, сильная грудь, старые шрамы на ключице и рёбрах, живот без грамма лишнего, тот самый вид мужского тела, который не делается в спортзале ради зеркала, а просто получается от жизни, тяжёлой работы и привычки таскать людей из воды.

Я отвела взгляд на секунду позже, чем следовало.

Он это заметил. Конечно, заметил. У мужчины с таким лицом вообще, кажется, нет ни одного тупого органа чувств.

— Что? — спросил он тихо.

— Ничего.

— Врёшь.

— А вы слишком довольны собой для человека, который сейчас истечёт кровью на мой чистый стол.

— Ты смотрела.

— Я медик. Это профессиональное.

— На пресс?

— На возможные повреждения.

— Очень внимательно.

— Господи, заткнитесь.

Он усмехнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы мне захотелось швырнуть в него бинтом и поцеловать одновременно. Что, конечно, было медицински не рекомендовано.

Я подошла ближе с ватой и антисептиком. Он поморщился, когда я начала очищать края раны.

— Больно?

— Нет, я просто люблю шипеть на женщин ночью.

— Это заметно.

— А ты любишь делать вид, что тебя не трясёт.

Я замерла.

— Меня не трясёт.

— У тебя руки напряжены.

— Потому что вы много болтаете.

— Потому что ты нервничаешь.

— Из-за пореза? Вряд ли.

— Из-за меня?

Я подняла глаза. Очень медленно.

— Коршунов, вы сейчас серьёзно?

— А ты?

— Я сейчас держу иглу. Это должно вас насторожить.

Он смотрел на меня так, будто вопрос уже был не про флирт. Будто он действительно пытался понять, что со мной происходит. Это было хуже любого подката. Я не умела защищаться от честного интереса.

Я вколола анестезию резче, чем требовалось.

— Ай, — спокойно сказал он.

— Жаль, — сказала я. — Не помогло.

Первые пару стежков мы молчали. За окном завывал ветер, где-то в трубах гудело, лампа слегка дрожала. И вдруг до меня дошло, что Яр ведёт себя странно. Не дёргается, не морщится, не жалуется — это как раз в его стиле. Но слишком внимательно прислушивается ко всему вокруг. К щелчку выключателя в коридоре. К скрипу окна. К тому, как замолкает за дверью дом. Словно боль в руке его вообще не интересует. Интересует что-то другое.

— Вы боитесь? — спросила я раньше, чем подумала.

— Нет.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Вы напряжены не из-за боли.

— Какая ты наблюдательная.

— Не увиливайте.

Он молчал секунды три. Потом сказал, глядя не на меня, а в стену:

— Не люблю тишину.

Я остановилась. Игла застыла у его кожи.

— Вот это поворот, — тихо сказала я. — Человек-шторм боится тишины?

— Не боится. Не любит.

— Это разные вещи?

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

Я снова продолжила шить, уже медленнее. Не потому, что рана требовала. Потому что внутри что-то сдвинулось. Когда люди открывают не красивые раны, а те, которые давно встроены в характер, это всегда звучит иначе. Не драматично. Не эффектно. Просто как правда, которую больше не хочется таскать одному.

— Почему? — спросила я.

— Потому что после плохих новостей всегда сначала тишина.

Я подняла на него глаза.

Он тоже посмотрел на меня.

— И потому что в тишине слышно, о чём ты думаешь на самом деле.

В комнате стало так тихо, что, кажется, даже ветер за окном притормозил из любопытства.

— А о чём вы думаете на самом деле? — спросила я почти шёпотом.

— Сейчас?

— Да.

— Что у тебя очень красивые губы для человека, который так часто ими угрожает.

Я вдохнула слишком резко. Игла дрогнула. Он даже не поморщился. Вот сволочь.

— Это был нечестный ответ, — сказала я.

— Зато правдивый.

Мы снова замолчали. И вот теперь уже тишина стала не пустой. Она была плотной, как тёплый мрак перед грозой. Я чувствовала его колено у своего бедра, его дыхание, его взгляд, который не отпускал даже тогда, когда я смотрела на рану. Такие моменты нельзя растягивать. И нельзя обрывать. Они как волна: если вовремя не нырнёшь, собьёт с ног.

Когда я закончила последний шов и потянулась за бинтом, он вдруг поймал меня здоровой рукой за запястье. Не грубо. Но так, что я сразу замерла.

— Ника.

Господи, опять это моё имя его голосом. Когда-нибудь я подам на него в суд за использование запрещённых интонаций.

— Что? — спросила я, и голос у меня предательски сел.

— Ты всегда убегаешь в шутку, когда становится слишком близко?

— А вы всегда лезете туда, куда вас не звали?

— Да.

— Какой удивительный талант.

— Ты не ответила.

— А вы не спросили вежливо.

Он потянул меня чуть ближе. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло между коленями, его запах, его силу, от которой у меня сердце вдруг стало биться не в груди, а где-то в горле.

— Вежливо, Белова? — спросил он хрипло.

— Попробуйте, Коршунов.

Его взгляд упал на мой рот. Мой — на его. Вот так глупо и просто. Никакой высокой литературы. Только два человека, которые слишком долго ходили кругами вокруг взрывчатки.

В дверь постучали.

Мы отпрянули так резко, будто нас окатили ледяной водой. Хотя, честно говоря, это было бы даже мягче.

— Вы там живы? — раздался голос Лидии Сергеевны.

— К сожалению, да! — отозвалась я чуть громче, чем надо.

За дверью многозначительно хмыкнули и ушли.

Я отвернулась, делая вид, что очень занята бинтом. Руки у меня дрожали. Вот теперь — да. И не от усталости.

— Готово, — сказала я сухо. — Повязку менять завтра. В воду не лезть. Руку беречь. Вести себя прилично.

— Последний пункт не входит в мои религиозные убеждения.

— Это заметно.

— Ты покраснела.

— Это от злости.

— Конечно.

— Уходите, Коршунов. Пока я не сделала ещё пару швов для симметрии.

Он встал, надел свитер одной рукой, морщась уже без бравады, взял куртку. У двери остановился и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня внутри всё шло трещинами.

— Спасибо, Ника.

— Не за что.

— И нет.

— Что — нет?

— Это было не из-за боли.

— Я уже поняла.

— Нет. Я про тишину.

— И?

— С тобой она не такая страшная.

Он ушёл раньше, чем я успела вдохнуть.

Я села на табурет и уставилась на закрытую дверь. За окном всё ещё выл ветер. В коридоре скрипели половицы. Где-то внизу Миша чихнул так трагично, будто его бросили на войне. Мир был на месте. А я — нет.

Потому что есть вещи опаснее первого поцелуя.

Например, когда мужчина, которого ты хочешь слишком сильно, говорит тебе, что рядом с тобой ему не так страшно молчать.