Глава 6 Яр

Если бы кто-то спросил меня, в какой момент я понял, что влип по-настоящему, я бы мог соврать. Сказать, что в шторм. Что на пирсе. Что когда она чуть не сорвалась с края и я поймал её. Всё это было бы красиво и даже почти правдиво. Но на самом деле я понял это в ту ночь в процедурной, когда она стояла между моих колен с иглой в руке, злая, красивая и так сосредоточенно дышала, будто от правильного вдоха зависело не меньше, чем от аккуратного шва.

Есть женщины, к которым тянет телом. Это просто и почти скучно. Есть такие, к которым тянет из-за ума, смеха или того, как они двигают бровью, когда собираются тебя уничтожить. А есть редкая, почти гибельная порода: к ним тянет всем сразу. И тогда это не желание. Это уже бедствие регионального масштаба.

Я уехал от медпункта глубоко за полночь, с ноющей рукой, влажным бинтом под курткой и её запахом на коже. Не духи — у Ники вообще не было ничего сладкого и нарочитого. Антисептик, кофе, дождь, немного мыла и сама женщина. Так пахнут не «леди», а жизнь, у которой были трудные недели и красивые кости. Я вёл машину по пустой набережной и думал только об одном: если бы нам не помешали, я бы её поцеловал. Не умно. Не медленно. Не благородно. Как человек, который слишком долго стоял на пороге и наконец забыл, зачем вообще пытался быть осторожным.

Это меня взбесило.

Я не имел права снова так в кого-то влезать. Не потому, что был стар, травмирован и прочая лирическая ерунда. А потому, что у меня уже была одна большая, непрощённая потеря, встроенная в позвоночник. После Дэна я очень чётко понял: всё, что становится дорогим, однажды проверяют на прочность самым мерзким способом. Поэтому я давно жил проще. Работа. Станция. Вода. Люди, которых надо вытаскивать. Дом, где можно не говорить. Иногда женщины — хорошие, взрослые, понимающие правила. Без планов, без обещаний, без того места в груди, куда потом бьют.

Ника в эти правила не помещалась. Вообще.

Утром рука ныла так, что хотелось оторвать её и жить дальше без лишнего драматизма. Глеб увидел моё лицо и сразу оживился, как шакал при звуке открывающейся консервной банки.

— О-о, — протянул он. — А кто это у нас сегодня такой красивый и злобный?

— Я всегда такой.

— Нет, обычно ты ещё занудный. А сегодня просто злобный. Прогресс.

— Работай.

— Ага. И всё-таки — это новенькая тебя шила?

Я молча посмотрел на него.

— Всё ясно, — довольно сказал он. — Поздравляю. Ты пропал.

— Иди в море.

— Уже. Но теперь хотя бы не один мучаюсь.

Я взял список заявок и ушёл к катеру, пока не прибил его веслом за проницательность. Но хуже всего было то, что он снова оказался прав. Я действительно мучился. Не от чувств — это слишком мягкое слово. От постоянного, фонового напряжения. Будто внутри включили маяк и забыли выключить: крутится, шарит по туману, выискивает одну конкретную фигуру среди сотен других.

К обеду я всё же сорвался к медпункту — формально проверить повязку. Фактически... не знаю. Убедиться, что она мне не приснилась. Что её рот правда такой, как я помню. Что вчерашнее «с тобой тишина не такая страшная» я действительно сказал, а не придумал на фоне потери крови и умственного разложения.

Дверь открыла не Ника, а Миша. Молодой, вихрастый, из тех парней, которые ещё не решили, стать ли им хорошими врачами или хорошими проблемами для чьей-то дочери.

— О, Яр, — сказал он с такой ухмылкой, что мне сразу захотелось вернуться в море. — Ты к нам по делам?

— По руке.

— Конечно.

— Если скажешь это ещё слаще, я подумаю, что ты меня ревнуешь.

— Я? Нет. Я жить хочу.

Он посторонился, пропуская меня. И в этот момент из процедурной вышла Ника.

Если бы она была в платье, на каблуках и с идеальной укладкой, возможно, мне было бы легче. Тогда можно было бы списать всё на банальную мужскую реакцию. Но она была в обычной тёмно-синей форме, с собранными волосами, без косметики, с ручкой за ухом и усталым лицом человека, которого уже пару раз за утро довели. И именно поэтому ударило сильнее. Некоторые женщины красивы, когда стараются. Некоторые — когда забывают, что на них вообще можно смотреть.

Она увидела меня, на секунду замерла и тут же подняла подбородок.

— Ну надо же. Наш герой выжил.

— С трудом. Мне обещали деликатный послеоперационный уход.

— Кто?

— Ты. Во сне.

— Мрачный у вас фетиш, Коршунов.

— С тобой другого не будет.

Миша тихо попятился в коридор так быстро, словно его вытащили системой внутреннего самосохранения. Правильный мальчик.

— Повязку покажите, — сказала Ника уже деловым тоном.

— А «пожалуйста»?

— Не наглейте.

— Ты меня вчера почти поцеловала, а сегодня уже на «вы».

— Я вас вчера почти задушила, если что.

Она сняла повязку уверенно, аккуратно. Кончики пальцев касались моей кожи так, будто ничего особенного не происходило. Но по тому, как она слишком внимательно смотрела на шов и слишком ровно дышала, я понял: происходило. Ещё как.

— Хорошо заживает, — сказала она.

— Это потому, что у меня сильный организм.

— Это потому, что я умею шить. Не присваивайте себе чужие заслуги.

— Жестокая женщина.

— И вы всё ещё здесь.

— Вот это и пугает.

Она подняла на меня взгляд. И на секунду у неё дрогнули губы. Не улыбка — почти. С ней всё было в этом режиме: почти-поцелуй, почти-нежность, почти-исповедь. Будто нас обоих всё время кто-то держал за шиворот в шаге от края.

— Сегодня вечером шторм усилится, — сказала она, бинтуя руку. — Не геройствуйте.

— Это ты мне сейчас медицинское предписание выписываешь?

— Это я вам здравый смысл навязываю.

— Поздно. Он у меня в юности утонул.

— Вижу.

Я смотрел на её ресницы, на сосредоточенный изгиб рта, на тонкие пальцы. И понимал, что если немедленно не скажу что-то идиотское, то просто наклонюсь и сделаю глупость.

— У вас в городе, — сказала она внезапно, — сплетни распространяются быстрее инфекции.

— И?

— И, кажется, мы уже местная развлекательная программа.

— Сочувствую городу.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она завязала повязку чуть туже, чем надо. Нарочно. Конечно. Я едва заметно улыбнулся.

— Тебя это пугает? — спросил я.

— Что именно?

— Что люди говорят.

— Меня пугает, что я вообще замечаю, что они говорят. Обычно мне плевать.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что, если ещё одна продавщица назовёт меня «невестой Коршунова», я совершу уголовное преступление прямо у кассы.

Я не выдержал и всё-таки рассмеялся. Тихо, коротко, но по-настоящему. Она подняла голову и уставилась на меня так, будто поймала дикое животное за чтением стихов.

— Ух ты, — сказала она. — Так вы всё-таки умеете.

— Что?

— Смеяться. Я уже думала, у вас эта функция в заводской комплектации не шла.

— Только в редких случаях.

— И я, значит, редкий случай?

— К сожалению.

Мы снова оказались слишком близко. Её ладонь всё ещё лежала у меня на запястье. Моя рука — в её руках. Вещь сама по себе безобидная, если не учитывать, что от одного этого касания у меня внутри медленно, опасно рушился весь продуманный режим выживания.

Я хотел что-то сказать, но снаружи хлопнула дверь, в приёмной кто-то застонал, и Лидия Сергеевна громко позвала:

— Ника! Пьяный с крючком в щеке!

Ника закрыла глаза.

— Ну конечно. Почему бы и нет.

Потом посмотрела на меня.

— Всё. Вы свободны. Идите портить нервы другим.

— А если я не хочу другим?

— Тогда это уже домогательство.

— А если я серьёзно?

— Тогда тем более.

Она развернулась и ушла в коридор. А я остался стоять в процедурной, как взрослый, казалось бы, мужик, которого только что аккуратно выставили за дверь не потому, что он не нужен, а потому, что ещё немного — и будет хуже.

День тянулся тяжело. К вечеру небо опустилось ниже, море потемнело, ветер набрал в лёгкие солёной злости. Мы готовили станцию к ночному предупреждению: проверяли моторы, рации, страховочные жилеты, генератор. Обычная работа. Руки заняты — голова меньше думает. Почти.

Около девяти заглох свет на дальнем пирсе. Через полчаса сорвало рекламный щит у дороги. В десять поступил вызов от семьи на окраине: у старика прихватило сердце, а дорогу подтапливало уже так, что машина скорой могла не пройти. Миша позвонил мне сам.

— Яр, — сказал он быстро, — нам надо туда добраться через старый съезд. Там уже месиво.

— Кто едет?

— Я и Ника.

— Нет.

Пауза.

— Что — нет?

— Ждите меня у медпункта.

Когда я подъехал, она уже стояла под навесом в плаще, с сумкой через плечо, вся собранная, как заряд. Увидела меня — и сразу вспыхнула глазами.

— Вы с какой стати командуете?

— С той, что дорогу там уже размыло.

— И?

— И ты поедешь со мной.

— Это не тюрьма, Коршунов.

— Нет. Это шторм. Разница в том, что шторму всё равно, насколько ты независимая.

— Ненавижу ваш тон.

— Отлично. Полезай в машину.

Она открыла рот, чтобы ответить что-нибудь прекрасное и убийственное, но в этот момент грянул гром так близко, что стекло зазвенело. Мы оба на секунду подняли головы. Небо было чёрным, как мокрая сажа.

— Потом поругаемся, — сказал я.

— Я запомнила.

Она села в машину так, будто делала одолжение миру. Я молча тронулся с места. Миша махнул нам вслед и остался с Лидией Сергеевной на крыльце — решать, как прикрывать остальные вызовы.

В салоне пахло сырой тканью, лекарствами и ею. Ника пристегнулась резко, с той злостью, которая у неё иногда выглядела почти как стыд.

— Вы всегда считаете, что лучше знаете, что мне делать? — спросила она, глядя в лобовое стекло.

— Нет. Только когда это правда.

— Боже, какой вы невыносимый.

— Мне говорили.

— И всё равно не лечитесь.

— Поздно.

Дождь хлестал по стеклу так густо, что фары будто шли не через воздух, а через воду. Дорога к окраине вилась вдоль пустыря, потом уходила между холмами. Под колёсами чавкала грязь. Ветер толкал машину в бок. Я держал руль крепко и боковым зрением видел, как Ника вцепилась пальцами в ручку двери.

— Боитесь? — спросил я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я не боюсь. Я просто не люблю, когда мир пытается меня сожрать с ландшафтом заодно.

— Понимаю.

— Неужели?

— Да.

Она посмотрела на меня. Долго. И я вдруг понял, что в темноте, под стук дождя, мы выглядим как люди, которые давно вместе. Это было настолько опасно, что захотелось остановить машину и выгнать обоих обратно в реальность.

— Вы всегда такой спокойный в плохую погоду?

— Нет. Просто знаю, где она врёт.

— Погода врёт?

— Ещё как. Сначала делает вид, что просто шумит, а потом вырывает двери.

— Похоже на некоторых мужчин.

— И женщин.

— Справедливо.

Старик оказался жив, но бледен и тяжёл для своих лет. Мы подняли его с сыном на жёсткий щит, перенесли в машину, Ника в дороге поставила катетер и мониторила давление с той холодной собранностью, от которой мне хотелось смотреть на неё бесконечно и никогда больше не подпускать к опасности. То есть, как обычно, желать двух взаимоисключающих вещей сразу.

Обратно мы ехали молча. Шторм прибавил. У дома старика я успел промокнуть насквозь, а она — тоже. Её волосы выбились из-под капюшона и прилипли к виску. Щёки горели от ветра. И когда мы припарковались у медпункта, я вдруг понял, что не могу просто отпустить её сейчас в этот светлый коридор, как будто ничего между нами не было.

— Ника.

Она не сразу посмотрела.

— Что?

— Подожди.

Я сам не знал, что скажу дальше. Наверное, именно поэтому это и прозвучало честно.

— Ты сводишь меня с ума.

В машине стало так тихо, что слышно было только дождь по крыше и её слишком быстрый вдох.

— Очень неудобно слышать это от человека, который мне даже не нравится, — сказала она наконец. Голос у неё был хриплый.

— Врёшь.

— Конечно.

— И я вру.

— Конечно.

Она улыбнулась — коротко, больно, почти обречённо. Потом открыла дверь и вышла под дождь, не попрощавшись.

Я смотрел, как она бежит к крыльцу, и впервые за много лет подумал не «только бы не потерять», а «что я вообще буду делать, если не попробую».

Это было хуже. Намного хуже.