Глава 7 Ника

Если мужчина говорит тебе в темноте машины: «Ты сводишь меня с ума», — нормальная женщина, вероятно, либо целует его, либо хотя бы потом не проводит полночи, глядя в потолок и мысленно споря сама с собой как судебная коллегия по делам о катастрофах. Но у меня вообще плохо с нормальностью. Я умею накладывать жгут на ощупь, отличать опасную бледность от обычной за три секунды и шутить над трупным окоченением во время обеда. А вот с прямым человеческим счастьем у меня всегда были административные сложности.

После той поездки я вернулась к себе, сняла мокрую одежду, встала под душ и ещё минут десять просто стояла, пока горячая вода стекала по спине. Казалось бы, мелочь. Обычная фраза. Обычная мужская слабость или игра. Но от Яра она прозвучала так, будто он вырвал её из себя вместе с чем-то жизненно важным. Не как комплимент. Как признание в аварии.

Я не поцеловала его не потому, что не хотела. Господи, да я хотела так сильно, что в какой-то момент всерьёз подумала приложиться лбом о плитку, чтобы перезагрузить систему. Я не поцеловала его потому, что слишком хорошо знала: есть мужчины, от которых можно взять ночь. Есть те, от которых можно взять роман. А есть такие, от которых берёшь — и потом уже не вернёшься прежней. Яр был именно из этих. И мне не нравилось, что моё сердце, этот уставший, ленивый, давно бастующий орган, вдруг вообще проснулось.

Наутро город снова был мокрым и влюблённым не в себя, а в сплетни. Я шла на рынок за хлебом, и мне вслед кто-то из рыбаков сказал:

— Осторожней, Белова, Коршунов вчера на тебя смотрел, как человек на последнюю спасательную шлюпку.

— А я, значит, кораблекрушение? — бросила я через плечо.

— Нет, — засмеялись мне в ответ. — Ты причина кораблекрушения.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я купила хлеб, кофе, какие-то яблоки, которые выглядели так, будто пережили семейную драму, и пошла обратно вдоль пирса. Море сегодня было серо-зелёным, обманчиво спокойным. Такие дни я не люблю больше шторма. Когда всё вроде бы тихо, но под гладью уже ходит тяжёлая тёмная сила. Люди в этом смысле тоже очень морские существа.

На станции я увидела его раньше, чем решила, что делать. Яр стоял у катера, разговаривал с каким-то мужчиной в бежевой куртке. Тот был слишком гладкий для этого места: дорогие часы, ровная борода, улыбка, которой он явно пользовался как инструментом. Я бы прошла мимо, если бы не увидела, как меняется лицо Яра — не внешне, а внутренне. Челюсть жёстче, плечи выше, взгляд холоднее. Так обычно смотрят не на неприятного знакомого. На человека, которого терпят из усилия, а не из вежливости.

Мужчина первым заметил меня. Скользнул взглядом, задержался на лице, потом на пакете в руке, потом снова на Яре. Улыбнулся шире.

— А-а, это та самая фельдшерша? — сказал он. — Понимаю, почему весь город уже в агонии.

Я мгновенно захотела опустить пакет ему на голову.

— Простите, а вы кто? — спросила я.

— Тёма Власов, — представился он так, будто я должна была растаять. — Помогаю городу жить.

— То есть предприниматель?

— Можно и так.

— А. Я просто люблю точные диагнозы.

Яр посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на опасное одобрение.

— Ника, это не твоя забота, — сказал он тихо.

— Ага. Уже слышу, как вы сейчас командным голосом скажете мне идти домой и варить борщ.

— Я бы не рискнул.

— Правильно.

Власов усмехнулся, но усмешка у него была скользкая. Мне такие лица никогда не нравились. Слишком гладкие люди всегда плохо держат настоящие удары — и поэтому стараются, чтобы били не по ним.

— Яр, — протянул он, — ты бы поосторожнее. А то у тебя скоро даже штормы ревновать начнут.

— Скажи, что хотел, и исчезни, — отрезал Яр.

Вот тут я поняла: дело серьёзнее, чем просто неприятный знакомый.

Власов перевёл взгляд на меня, как на ещё одну фишку в чужой партии.

— Мы ещё увидимся, Ника Белова. У нас город маленький.

— Звучит как угроза, — сказала я.

— Звучит как факт.

— Ну, у меня тоже есть факты. Например, что хамство повышает риск случайных травм.

Он рассмеялся и ушёл, оставив после себя ощущение мокрого следа на чистом полу. Я посмотрела ему вслед и почувствовала, как воздух вокруг Яра всё ещё остаётся натянутым.

— Кто это? — спросила я.

— Проблема.

— Содержательно.

— Для начала хватит.

— Это связано с вашим братом?

Он замер. Не внешне — почти незаметно. Но я уже умела ловить эти доли секунды, когда в нём что-то сжималось вокруг старой раны.

— Не лезь туда, — сказал он.

— Поздно. Вы сами стоите посреди этого «туда» и молчите с таким лицом, что хоть табличку вешай.

— Ника.

— Что?

— Не лезь.

Он сказал это не грубо. И не зло. Просто так, как говорят люди, которые уже знают, чем заканчиваются некоторые дороги. И это было намного хуже обычного рычания. Потому что в таком тоне почти невозможно не услышать просьбу.

Я сжала ручки пакета.

— Вы не можете всё время отталкивать меня, а потом делать вид, что это забота.

— Я не отталкиваю.

— Тогда как это называется?

— Я пытаюсь, чтобы ты не оказалась там, где может стать больно.

— Поздравляю. Уже.

Он шагнул ближе. Ветер трепал ворот его куртки, в мачтах звенело железо, где-то за станцией хлопала калитка. И вдруг мне стало очень ясно, что весь этот город давно уже только декорация. Реальное действие происходит вот здесь: между мной и мужчиной, который упорно хочет решать за двоих, потому что однажды не успел спасти одного.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал он.

— Так объясните.

— Не могу.

— Не хотите.

— И это тоже.

Я рассмеялась. Нервно, зло.

— Боже, вы невозможны.

— Знаю.

— И почему это почему-то всё ещё работает?

— Не у меня это спрашивай.

Мы смотрели друг на друга слишком долго. По-хорошему в такие моменты кто-то должен отвернуться, сказать что-то нейтральное, вспомнить о погоде, уйти. Но у нас всё давно было не по-хорошему.

— Вы мне не доверяете? — спросила я.

— Доверяю.

— Тогда почему...

— Потому что доверие и безопасность — не одно и то же.

Вот после таких фраз и начинаются настоящие проблемы. Не после «ты красивая» и не после «я скучал». После вещей, которые мужчина, как Яр, говорит с таким лицом, будто каждое слово перед этим приходится вытаскивать из груди пассатижами.

Я отвернулась первой. Иначе я бы действительно его поцеловала. Прямо там, между канатами и лодками, под крики чаек и с пакетом яблок в руке. А у меня всё-таки были остатки самоуважения и очень плохая координация в моменты сильного притяжения.

— У меня смена, — сказала я.

— Угу.

— И я всё равно узнаю, кто такой Власов.

— Ника...

— Не надо. Не сейчас.

— Ты упрямая.

— А вы мрачный шкаф с комплексом мученика.

Он вдруг усмехнулся. Совсем коротко.

— Это уже почти нежность?

— Нет. Это предварительное заключение.

— Хорошо. Я подожду окончательный диагноз.

— Не дождётесь.

— Посмотрим.

Я ушла, не оборачиваясь. Но спиной чувствовала его взгляд. Он шёл за мной, как тёплая тяжесть, как риск, как обещание, которое никто ещё не произносил вслух.

Вечером привезли старуху с приступом астмы, потом мальчика с разбитым носом, потом туристку с аллергией на мидии, хотя, казалось бы, если ты знаешь, что у тебя аллергия на мидии, не жри мидии в приморском городе с фанатизмом самоубийцы. К девяти я была уставшая, злая и почти благодарная за поток людей: он не оставлял пространства думать о Яре. Почти.

Около десяти Лидия Сергеевна велела мне подняться наверх и принести старые бланки из архива на чердаке. Я пошла, ворча себе под нос, потому что чердаки, архивы и ночные бумажки всегда пахнут либо пылью, либо сюжетными проблемами. Этот пахнул сразу обоими.

Папки лежали в низком шкафу, вперемешку с устаревшими журналами, коробками и пакетами лекарств, списанных ещё, кажется, в эпоху царя Гороха. Я искала нужный год и случайно вытащила не ту папку — старые выезды, экстренные случаи, журналы регистрации смертей и госпитализаций. Бумаги посыпались мне на ноги, как недовольные голуби. Я тихо выругалась, присела собирать и вдруг увидела знакомую фамилию.

Коршунов Д. С.

Сердце у меня сделало тот неприятный рывок, который медики обычно замечают сначала в других.

Я взяла лист. Дата — пять лет назад. Причина смерти — утопление на фоне шторма. Доставлен поздно. Тяжёлое переохлаждение. Реанимационные мероприятия без эффекта. Всё стандартно, сухо, страшно по-человечески именно своей сухостью. Но чуть ниже, в графе первичных данных, было что-то, что заставило меня нахмуриться. Несколько пометок карандашом, неофициальных, явно для внутреннего использования. Состояние зрачков. Ригидность. След от инъекции? Нет, я моргнула и перечитала. Или мне показалось? Запись была смазана, почти стёрта. Но сама формулировка уже застряла у меня в голове, как заноза.

Я медленно выдохнула.

— Нет, — сказала я вслух в пустой полутёмный чердак. — Нет-нет-нет.

Потому что одно дело — чужая трагедия, о которой шепчется весь город. И совсем другое — медицинская бумага, где шторм вдруг начинает выглядеть не единственной причиной.

Я стояла с листом в руке и чувствовала, как где-то далеко, очень далеко, но уже отчётливо собирается новый фронт. И он был куда опаснее погоды.