Глава 8 Яр

Люди думают, что самая тяжёлая часть потери — момент, когда тебе сообщают. Это не так. Там всё слишком громко, слишком конкретно, слишком живо. Настоящий ужас начинается потом. Когда мир не останавливается. Когда утром всё так же идёт дождь, в магазине продают хлеб, соседи здороваются, а тебе надо как-то научиться жить в доме, где один голос исчез навсегда. С тех пор я плохо переносил не только тишину. Я плохо переносил всё, что напоминало: жизнь умеет ломаться внезапно, без уважения к чужим планам.

Поэтому, когда на следующий день Ника начала меня избегать, я заметил это сразу.

Это звучит самодовольно, но нет. Просто я к ней уже прислушивался как к погоде. Не потому, что хотел — потому что организм решил, что она теперь часть среды. Я зашёл в кафе — она вышла за минуту до меня. Подъехал к медпункту с бумагами — Миша сказал, что Ника «ужасно занята с документами». Прошёл по рынку — краем глаза увидел знакомую куртку и успел только заметить, как она свернула в переулок, даже не подняв головы. Учитывая, что обычно она не упускала шанс сказать мне что-нибудь бодро-убийственное, это было почти официальным заявлением.

Я разозлился.

Не потому, что привык, чтобы женщины бегали за мной, боже упаси. А потому, что с ней уже всё было слишком настоящим, чтобы вдруг включать игры в «мне всё равно». Если злишься — скажи. Если боишься — тем более скажи. Если передумала — тоже. Только не исчезай с таким лицом, будто я должен сам догадаться, в какую именно пропасть ты сейчас смотришь.

К вечеру я не выдержал и поехал к медпункту под предлогом, который даже сам себе не смог нормально сформулировать. Взял по дороге пакет мандаринов — идиотский, абсолютно ненужный жест, потому что никаких мандаринов я обычно никому не возил. Но мне почему-то показалось, что Ника из тех женщин, которым нужна еда под рукой, когда они уходят в себя. Странная логика. Очень мужская.

Миша открыл дверь с лицом, на котором было написано: «Сейчас будет кино».

— Ты к кому? — спросил он, прекрасно зная ответ.

— К Лидии Сергеевне.

— Врёшь плохо.

— Спасибо.

— Ника наверху.

— Я не спрашивал.

— А я всё равно ответил.

Я поднялся по лестнице и постучал в её дверь. Тишина. Постучал сильнее.

— Если это снова вы, мама, я уже сказала, что не приеду на Новый год! — донеслось изнутри.

— Плохие новости, Белова. Это хуже. Это я.

За дверью повисла пауза. Потом щёлкнул замок.

Она стояла на пороге в растянутой футболке, спортивных штанах и с собранными на макушке волосами. Без брони, без формы, без привычной готовности к бою — и потому почти неприлично живая. Усталая, хмурая, красивая. И явно недовольная тем, что я вижу её именно такой.

— Вы почему не умерли от такта? — спросила она.

— У меня иммунитет.

— Вижу. Что вам нужно?

— Сначала — чтобы ты перестала делать вид, будто меня не существует.

— С чего вы взяли, что делаю?

— С того, что я не идиот.

— Смелое заявление.

Я протянул ей пакет.

— Мандарины.

Она моргнула. Потом ещё раз.

— Это что сейчас было?

— Жест миролюбия.

— Вы принесли мне цитрусы?

— Да.

— Коршунов, я вас боюсь.

— Поздно.

Она смотрела на пакет так, будто внутри лежала граната с романтической запиской. Потом всё-таки взяла.

— Ладно. Это... странно мило.

— Не привыкай.

— Уже привыкаю.

Я вошёл без приглашения — очень вежливо с моей стороны — и закрыл за собой дверь. Комната была маленькая, тёплая, с пледом на кровати, кружкой на столе и бумагами, разбросанными так, будто она с кем-то спорила и проиграла. Я сразу заметил одну из папок. Старые медпунктовские журналы. И то, как она почти незаметно заслонила их собой.

Вот тут всё внутри у меня стало холоднее.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего.

— Ника.

— Что?

— Не надо мне врать этим голосом.

— Каким?

— Тем, которым люди говорят «я в порядке» в трёх секундах от обморока.

Она отвела взгляд. И этого было достаточно. Я знал её ещё слишком мало, чтобы иметь право на точные выводы, но уже достаточно, чтобы понимать: она что-то узнала. И это что-то связано со мной. Слишком быстро сложились пазлы — мой брат, Власов, архивы, её избегание. От понимания в груди неприятно кольнуло.

— Что ты нашла?

Она резко подняла голову.

— С чего вы...

— Потому что я не слепой.

— Может, я просто устала.

— Нет. Усталость у тебя другая. А сейчас ты напугана.

— Я не...

— Напугана.

Мы стояли друг напротив друга посреди её маленькой комнаты, и мне казалось, что весь дом затаил дыхание. Даже ветер за окном звучал тише.

— Это про Дэна? — спросил я.

Она закрыла глаза. На секунду. Этого хватило.

Я не помню, как сделал шаг к ней. Только то, как быстро сократилось расстояние и как отчётливо я увидел пульс у неё на шее.

— Ника, — сказал я уже совсем тихо. — Что ты нашла?

— Я не уверена.

— Покажи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если это окажется ерундой, я только...

— Покажи мне.

Она прикусила губу, и я, как последний идиот, заметил это даже сейчас. Потом медленно взяла папку со стола и протянула мне лист. Старый бланк, дата, сухие строки, графы. Я пробежал глазами. Потом ещё раз. Дошёл до той самой смазанной записи — и у меня в голове будто что-то звякнуло, как металлический трос на морозе.

След от инъекции.

Мир не перевернулся. Он просто на секунду стал очень узким. Как будто всё лишнее ушло, осталась только бумага в руке, моё дыхание и старая могила, которая вдруг треснула изнутри.

— Откуда это? — спросил я.

— Из архива медпункта. Это старая внутренняя копия, похоже, черновая. В официальной выписке этого нет.

— Почему ты сразу не сказала?

— Потому что я не уверена, что это значит то, что кажется. Потому что запись смазана. Потому что я не знаю, кто её делал. Потому что, чёрт возьми, Яр, я не хотела прийти к вам и сказать: «Здравствуйте, возможно, вся ваша вина последние пять лет была построена на лжи», — если это окажется ошибкой.

Я смотрел на неё, и во мне боролось сразу всё: благодарность, ужас, злость, надежда, та самая старая, гнилая вина, которую я уже давно принял как часть скелета. Инъекция. Что это могло значить? Кто-то сделал ему укол? Что за препарат? Зачем? Перед выходом в море? Уже после? Почему этого нет в официальных бумагах? И главное — если это правда, то сколько лет я жил не с тем вопросом.

— Я хочу копию, — сказал я.

— Я сделаю. Но сначала нужно разобраться, кто был на смене, кто заполнял, были ли ещё документы...

— Я хочу копию сейчас.

— Хорошо.

Она подошла к столу, порылась в бумагах, достала телефон, начала фотографировать. Пальцы у неё дрожали. Я видел. И ненавидел себя за то, что именно я был причиной.

— Ника.

— Что?

— Спасибо.

Она вскинула на меня глаза.

— Не благодарите меня. Пока рано.

— Всё равно.

Она подошла ближе, протянула телефон с фото. Я взял, и наши пальцы соприкоснулись. Обычно этот контакт бил током. Сейчас — тоже. Просто ток был другой. Холоднее.

— Яр, — сказала она осторожно, — если это правда, вам не нужно оставаться с этим одному.

Я усмехнулся. Плохо.

— А с кем?

— Со мной, например.

Вот на этом месте любой нормальный человек, возможно, ответил бы что-то тёплое. Я не нормальный. Я уже смотрел не на неё, а куда-то сквозь неё, потому что память вдруг начала поднимать из глубины всякий хлам, который я годами не трогал. Ту ночь. Кто был на причале. Кто видел Дэна последним. Кто сказал, что всё было «просто шторм». И гладкое лицо Власова всплыло в голове слишком быстро, чтобы считать это совпадением.

— Мне надо идти, — сказал я.

— Сейчас?

— Да.

— В таком состоянии?

— А в каком, по-твоему, состоянии я должен быть?

— В живом, для начала.

Я посмотрел на неё. По-настоящему. Она стояла посреди своей комнаты, босая, уставшая, с этим серьёзным, тревожным лицом, и в этот момент мне одновременно хотелось схватить её и прижать к себе так сильно, чтобы мир отстал, и уйти немедленно, потому что рядом с ней всё начинало становиться слишком важным. А теперь к этому ещё примешалась правда. Или её призрак.

— Ника, — сказал я, — если ты полезешь в это одна, я тебя свяжу.

— Господи, вы хоть иногда разговариваете как человек?

— Нет.

— Это очень неудобно.

— Я предупреждаю серьёзно.

— Я тоже. Не смейте решать за меня.

— Поздно.

Она вспыхнула.

— Да что с вами не так?!

— Очень длинный список.

— Не сомневаюсь!

— И не лезь к Власову.

— А если уже собиралась?

— Ника.

— Что, Ника? Что? Я нашла это. Я не смогу теперь просто притвориться, что ничего не видела!

— А я смогу?

— Нет! Именно поэтому...

Она осеклась. Мы снова стояли слишком близко, слишком на взводе, слишком живые для безопасного разговора. И вдруг я понял, что если останусь ещё на минуту, то либо поцелую её, либо скажу что-то такое, после чего дороги назад уже не будет.

— Именно поэтому что? — спросил я тихо.

Её дыхание дрогнуло.

— Поэтому я не хочу, чтобы вам снова было больно.

Вот ведь чёрт.

Это была худшая и лучшая вещь, которую можно было услышать.

Я шагнул к двери, потому что другого разумного движения в этот момент уже не существовало.

— Я завтра заеду, — сказал я.

— Яр...

— Завтра.

И ушёл раньше, чем рухнул весь мой хвалёный самоконтроль.

На улице было холодно, сыро, темно. Море шумело внизу так, будто всё знало заранее. Я сел в машину, упёрся лбом в руль и впервые за многие годы позволил себе надежду.

Надежда — дрянная штука. Она опаснее отчаяния. От отчаяния хотя бы знаешь, чего ждать.

А тут появилась Ника Белова со своими тёмными глазами, бумажной занозой из архива и привычкой говорить правду в тот момент, когда мне проще было бы утонуть.