ГЛАВА 17

Я пришла в себя довольно быстро. По крайней мере, я так подумала, потому что дин Ланнверт всё ещё нёс меня на руках — но были мы уже в моих комнатах, точнее, в спальне.

В себя я пришла, но притворилась, что всё ещё в обмороке. В мыслях царил сумбур. Беспокойство за дин Ланнверта, который только что вернулся к жизни, а уже таскает девушек на руках, переплеталось со страхом, что он неминуемо заметит мои амулеты, неуверенностью, что проклятие и впрямь снято. Тело невольно напряглось, и он, конечно, это понял.

Шёлк покрывала лёг под спину. Дин Ланнверт положил меня на кровать и негромко спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — я открыла глаза, рассудив, что нет смысла притворяться. Горло побаливало, наверное, останутся следы. Но чувствовала себя я нормально, разве что одолевала неимоверная слабость.

— Тогда подожди. Мне нужны объяснения, — едва сказав это, дин Ланнверт поднялся и вышел.

Дверь закрылась. Я непонимающе посмотрела ему вслед, а потом, опомнившись, принялась снимать амулеты. Надеюсь, он не успел их увидеть.

Слабость не позволяла двигаться, и я недолго думая ссыпала драгоценности в щель между матрасом и изголовьем. Они с тихим шорохом скользнули вниз. Я улеглась на подушку и выдохнула.

Вот сейчас был бы прекрасный шанс сбежать, если бы не проклятущая слабость. Я чувствовала себя как варёное тесто, руки и ноги не поднимались. Надо отлежаться и только потом думать о побеге.

Но куда ушёл дин Ланнверт? Неужели отправился требовать этих своих объяснений от Мелины? Она уж ему объяснит!

Я снова заволновалась, беспомощно уставилась на дверь. Прямо хоть беги за ним — да ноги не повинуются. Оставалось лежать и гипнотизировать дверь, прислушиваясь к звукам.

Дин Ланнверт вернулся минут через десять. Он, похоже, всего лишь принимал душ: мокрые волосы топорщились, на плечах висело полотенце. И он был одет в одни лишь полотняные штаны.

Я отвела глаза от покрытого капельками торса. Невольно задержала дыхание, когда дин Ланнверт сел рядом и его взгляд скользнул по моим плечам, только и торчавшим из-под одеяла.

— Я слушаю, — по-королевски проронил несносный маг. — Что произошло?

— А что ты вообще помнишь? — я решила зайти издалека.

Дин Ланнверт поморщился.

— Попался, как зелёный пацан, — сказал он с досадой. — Он обвёл меня вокруг пальца. Не знаю, как, но он ухитрился полностью скрыть своё присутствие.

— Ты о ком? — сердце забилось быстрее. В груди заныло плохое предчувствие.

— О Рейборне, о ком же ещё, — дин Ланнверт бросил на меня нечитаемый взгляд. — Кто ещё мог достать меня через защиту, да ещё и тёмной магией. Во всей Ране есть только один человек, способный на такое.

— Ты его видел? — я не могла поверить, но знала, что дин Ланнверт не станет обманывать меня. Ему незачем это делать.

— Нет, но это точно был он. Отпечаток его магии я узнаю даже на том свете.

— Может, это его ученик? Или кто-то специально подражал его магии? Может, кому-то третьему выгодно, чтобы вы враждовали?

— Глупости. Не старайся обелить своего отца, птичка. У него есть основания желать моей смерти.

Неожиданно ласковое обращение заставило меня замолчать. Особенно вкупе со смыслом всей фразы. Я знала, что дин Ланнверт ненавидит отца. Но не догадывалась, что это может быть взаимно. Мне казалось, отец даже не подозревает о его существовании, и тем более не может желать ему смерти.

— Что это за основания? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Тебе неинтересно, это мужские игры.

— Скажи... пожалуйста.

Дин Ланнверт пожал плечами, чуть вздохнул, как будто досадуя на моё навязчивое любопытство. Монотонно заговорил:

— Я обложил его по всем фронтам, я увожу у него заказы, я убиваю его людей, день за днём загоняю его в угол. Я очень давно на него охочусь. Я его самый главный соперник, птичка. Деньги, положение, имя — я отрываю от него по кусочку. Но пока что мне не удавалось ранить его в самое нутро. Он очень тщательно хранит то, что ему по-настоящему дорого. Но теперь у меня есть ты, — дин Ланнверт вдруг протянул руку и коснулся моего лица.

Я поспешно отвела глаза. От этого прикосновения меня словно облило лавой.

— По-моему, ты ошибся. И я сама тоже. По-моему, я вовсе не так дорога отцу, как ты думаешь. Ведь иначе он бы не оставил... меня здесь.

Дин Ланнверт тоже ничего не ответил, только хищно и загадочно усмехнулся.

— Так что именно произошло? — пытливо спросил он. — Я помню, как он достал меня... а потом ничего толком не помню, — он поморщился, — пока не очнулся от вашей базарной склоки.

— Базар... — я задохнулась от возмущения. Потом поймала в его глазах искорки смеха. Ах негодяй! Да он смеётся надо мной. — Ваша невеста меня чуть не задушила, мессир!

— Невеста?

— Невеста, наречённая, мне всё равно, — я пожала плечами и отвернулась. Это слово, свидетельствовавшее об их близости, меня неожиданно ранило.

Точно, я и забыла, она же его невеста. У неё есть права на него. Почему он тогда сидит здесь, со мной? Шёл бы утешать свою драгоценную!

— Почему «невеста»? — дин Ланнверт вдруг усмехнулся. — Кто тебе такое сказал?

Я метнула на него непонимающий взгляд. Кто именно сказал, я уже и забыла, то ли дин Койоха, то ли близнецы, постоянно отпускавшие шуточки на тему их близости. То ли поведение Мелины говорило само за себя.

— Мы с ней учились вместе, — это прозвучало почти как оправдание.

— Только учились? — недоверчиво спросила я.

— Только или не только, какая разница, — дин Ланнверт поморщился. — Меньше слушай её. И ты расскажешь наконец или нет? Или мне идти расспрашивать Мелину? Это ведь сделала ты? Сняла проклятие. Как? Мне нужно знать.

Под его пытливым взглядом я чувствовала себя как на плахе. Вытянула из-под одеяла руку. На ней всё ещё красовался его перстень.

— Вот... собственно, это всё, — я стянула его, положила на протянувшуюся навстречу широкую ладонь. — Я приказала ему... твоей тёмной сущности.

— Ты приказала? — лин Ланнверт сделал ударение на первом слове. Быстро надел кольцо на законное место и перехватил мою руку, не давая убрать обратно под одеяло.

У меня невольно загорелись щёки от интимной близости этого прикосновения. Я сбилась с заготовленной реплики:

— Д-да... вспомнила... демоны свободно обращаются с тёмными чарами.

— Это верно, но как ты смогла ему приказать? — дин Ланнверт смотрел на меня так, словно у меня выросли рога. — И как тебе вообще пришла в голову такая опасная идея?

— Зато она сработала, — я вырвала руку и всё же спрятала её под защиту тёплого одеяла.

— Ты... Нет, ты не понимаешь, — дин Ланнверт разгорячился как-то вдруг, схватил меня за плечи, затряс. — Это какое-то чудо, что она сработала, что Фараиту не сожрал тебя! Девчонка, ты понимаешь, куда ты лезешь? Ты могла умереть — и куда худшим способом, чем ты можешь себе представить! И... и я не понимаю, зачем? Почему ты вообще решила помочь мне?

Он нависал надо мной, заставив невольно вжаться в подушку, крепче прижать к груди одеяло. Глаза сверлили меня, не отпуская ни на миг, сверкали, метали молнии.

А ведь это страх. Он кричит потому, что испугался за меня. Запоздалый страх.

И я вдруг перестала бояться сама. Родились какие-то другие чувства, придающие уверенность, окрыляющие, уносящие туда, откуда нет возврата. Я выпростала руку, погладила дин Ланнверта по щеке. Успевшая отрасти щетина, ещё не заметная глазу, чуть кольнула ладонь.

Он перехватил её, сильно, до боли сжал. И всё это не отпуская взглядом моих глаз. Помотал головой. Повторил:

— Почему ты спасла меня? Я твой враг. Твой и твоего отца. Почему? Говори!

Голос был злой и жёсткий, а взгляд — взгляд совершенно отчаянный. Безумный. Требующий, пронзительный, острый взгляд.

— Я думала, ты умрёшь, — шепнула я. Внутри стало так горячо, почти нестерпимо, как будто проснулся вулкан, как будто я сгорала в собственном огне. Он посмеётся надо мной сейчас. Вывернет всё наизнанку, сравнит с Мелиной или назовёт идиоткой. Он, конечно, прав, затея была и впрямь идиотская. Но я не могла уйти, сбежать, оставив его умирать.

Дин Ланнверт молчал, а потом резко спросил, отпуская мою ладонь:

— Я тебе дорог?

Вопрос не успел отзвучать, а я — ответить даже самой себе, как дин Ланнверт перебил:

— Молчи! Ты лжёшь. Скажи, что ты всё лжёшь. Ты Рейборн. Ты хочешь только поймать меня, подсадить на крючок лживых признаний.

Я покачала головой.

— Меня действительно... вытащила ты? Если это правда... это ведь правда? — спросил он лихорадочно и, не дожидаясь ответа, сам продолжил: — Ты ведь могла дождаться, пока я сдохну. Я мог сдохнуть, если бы не ты. Ты сделала это потому, что... выбрала меня? Не своего отца? Не свободу? Да скажи же хоть что-нибудь!

А я ничего не могла сказать. Горло, и так измученное лентами Мелины, сжалось, не пропуская ни звука. Да я бы и так ничего не сказала бы. У меня не было ответа на его вопрос. Выбрала? Я ничего не выбирала. Я просто делала то, что не могла не делать. И я была полна намерений убежать, убедившись, что с ним всё в порядке. Просто не успела. Я и сейчас была полна этих намерений.

Мне нельзя тут оставаться. Он поймёт, что мои вещи исчезли из его запертого кабинета, найдёт их у меня, разозлится. Я должна бежать, должна вернуться к отцу. Успокоить его, сделать всё ради того, чтобы они примирились. Стать тем мостиком, который соединит их.

— Тинна... — дин Ланнверт позвал меня так, как никогда не звал, таким голосом, которого я никогда от него не слышала — отчаянным и жадным. — Будь со мной. Обещаю, ты не пожалеешь, останься со мной... Стань моей женой.

Я застыла. Подняла на него ошеломлённый взгляд. А дин Ланнверт, словно пытаясь помешать мне ответить, подался вперёд и поцеловал меня. Исступлённо, яростно, как изголодавшийся зверь. Путаясь руками в моих волосах, гладя пальцами лицо, сминая губами мои губы. Он словно цеплялся за меня, как будто я была самым ценным, что у него было. Единственным, что имело смысл.

И я отвечала, как изголодавшаяся, как обезумевшая. Я бы просто не могла его отвергнуть, не после того, как он вернулся с того света. Его натиск, его запах сводили меня с ума. Как и то, что только что он лежал и умирал, а теперь снова был жив и целовал меня. Как и его жаркое дыхание и наша отчаянная нужда друг в друге.

Его слова: «стань моей женой» — ещё звучали в моём разуме. Но я воспринимала их по-другому. Он имел в виду: стань моей, будь со мной. И я не могла дать обещание, что останусь с ним навсегда, но быть с ним сейчас — я могла. Только сейчас, только одну ночь перед тем, как я уйду.

Он безумец, но я нужна ему. Он одержим, невыносим, опасен, но меня уносит от его прикосновений. Я не могу и не хочу отдавать его никакой Мелине. Он должен быть моим и будет моим.

Дин Ланнверт попытался остановиться, но я поймала его губы, не позволив ничего спросить, ничего сказать. Сама запечатала их поцелуем.

— Тинна-а, — хрипло простонал он. — Ты меня с ума сводишь... ты опасна. Ты как ядовитый плющ, не успел оглянуться, как уже с блаженной улыбкой умираешь.

Я кивала, слушая его прерывистый жаркий шёпот.

Да-да, так и думай. Так и чувствуй, меня это устроит более чем полностью. Лишь бы ты не понял, что ты для меня такой же яд.

***

Одеяло отлетело в сторону, содранное нетерпеливыми руками. Следом полетела моя ночная рубашка. Мы стремились навстречу друг другу с жадностью голодных душ, пили друг друга, терзали, не разнимая объятий. Не было ни страха, ни недоверия, хотя я знала, что свершится через несколько минут. Если раньше меня пугала мысль о том, чтобы быть с мужчиной, не обвенчавшись с ним, казалось, что так поступают только недостойные распущенные девушки, то теперь я всей своей сутью понимала и чувствовала, почему так случается.

Потому что быть с ним здесь и сейчас ценнее всего на свете. Не страшно отдаться ему, не страшно потерять честь — потому что он дороже чести.

Не знаю, о чём думал он... Сейдж. Я впервые осмелилась произнести про себя его имя. А потом вслух, на вздохе, когда его нетерпеливые губы накрыли мой сосок. И ласки его стали в тот же миг ещё исступлённее, ещё яростнее.

— Тинна... — отозвалось эхом.

Как же мне нравилось слышать своё имя из его губ. Наполненное самыми разными чувствами, как будто вырвавшееся из глубины души, через все запреты и печати. Как первобытный зов, призыв самца, на который самка не может не отозваться.

Тело и волосы Сейджа ещё хранили влагу. Я вжималась в него, стискивала пальцами затылок, стонала от жёстких поцелуев. Проклинала его медлительность, потому что он медлил, будто давал мне шанс передумать, оттолкнуть. Медлил, пытался быть нежным и срывался в бешеную страсть, и поцелуи снова жалили, пальцы впивались до боли. Мне нравилась эта боль. Мне нравилось, что я так действую на него, настолько, что он не всегда может владеть собой. Нравилось чувствовать, что он на грани. Я и сама была на грани.

Остановила его, когда он, целуя мой живот, двинулся вниз. Я хотела, чтобы это скорее случилось. Хотела скорее ощутить его внутри, целиком принадлежать ему. Он понял. Снова поцеловал меня в губы, жёстко и требовательно, коснулся пальцами горевшего от желания места между ног. Я невольно выгнулась навстречу.

Хорошо, что Сейдж не стал спрашивать, уверена ли я, не пожалею ли. Я бы разозлилась, если бы он промедлил ещё хотя бы пару мгновений, если бы тратил драгоценное время нашей близости на такие нелепые вопросы. Но почти сразу место пальцев заняло нечто иное, большое и твёрдое. Оно уверенно вторглось внутрь. Одновременно Сейдж впился поцелуем в мой рот — а внизу вдруг резанула дикая боль.

Я невольно ахнула, попыталась оттолкнуть его, но он не отпускал, целовал жарко и отчаянно, ласкал грудь, и постепенно боль начала утихать. Я по-прежнему чувствовала её, но куда слабее, чем в первый миг. И ещё я чувствовала внутри его. Это было... странно. Странно, но не неприятно, скорее непривычно и как-то... волшебно. Сейдж был внутри меня.

Его поцелуи стали нежнее, осторожнее, словно сдерживавшие его цепи наконец сорвались, и он получил свободу от помешательства, передышку для сходящего с ума сознания. Пальцы касались моего соска, то ласково, едва ощутимо, то сильно, отчего внизу сладко и болезненно сжималось. А потом Сейдж начал двигаться во мне, и я снова ахнула, но уже не от боли — от незнакомой прежде томительной слабости, саднящего чувства, смешанного с наслаждением, робким, ни на что не похожим, заставившим меня растерянно распахнуть глаза, привыкая.

Сейдж выдохнул через стиснутые зубы, приподнял голову. Его мощная шея, плечи напряглись. Потом он снова посмотрел на меня долгим отчаянным взглядом из-под опущенных ресниц. Позвал по имени, и, отвечая его глухому гортанному голосу, по телу промчалась волна мурашек. О боги... как же это чудесно. Вот так быть вместе, плавиться в его объятиях, отвечать на его поцелуи, пробовать на вкус пленивший меня с первого взгляда чувственный изгиб верхней губы. Отдаваться этой странной слабости, этому томлению, кольцами опоясывающему тело и поднимающемуся вверх. Чувствовать, как, реагируя на прикосновения его пальцев, его губ, сладко сжимается внизу живота, именно там, где нечто мощное неумолимо движется, входит в меня — глубоко, до предела, выходит, задевая средоточие самых ярких ощущений, и снова входит, заставляя меня хватать ртом воздух от накатывающих волн удовольствия.

Сейдж не выдержал первым. Задвигался быстрее, уже не целуя меня, а просто прижимая к себе, так яростно и крепко, словно я могла сбежать. Я выгнулась в его руках, раскрываясь навстречу, принимая, изнывая от внутреннего жара. С глухим неистовым стоном Сейдж снова накрыл мои губы жёстким поцелуем, и одновременно его движения стали совсем быстрыми, резкими и сильными, так, что я почувствовала, как будто лечу в пропасть. И что-то внутри меня словно изверглось горячей лавой.

Сейдж замер, зарываясь лицом в мои волосы, тяжело дыша. Потом ещё раз быстро поцеловал и враз вышел из меня, опустился ниже, между моих раздвинутых ног. Я не успела понять, что он делает, как почувствовала его язык на самом чувствительном местечке. Невольно застонала, схватилась за его волосы, сама не соображая, что делаю, то ли пытаюсь остановить его, то ли хочу ощутить его глубже и сильнее. Всё чувствовалось так остро, внутри горячо пульсировало, я ещё не успела отойти. Саднящая боль ещё тянула внизу, но Сейдж больше не касался меня изнутри, его пальцы и язык действовали только снаружи, и наслаждение превышало боль, заглушало её, оставалось главным. И крепчало с каждым мгновением, пока я не застонала, содрогаясь в экстазе.

Вот и всё... теперь я принадлежу ему вся, полностью. Я совершила этот шаг и не собираюсь о нём жалеть.

— Теперь ты совсем моя, — словно прочтя мои мысли, Сейдж отозвался жарким шёпотом, укладываясь рядом со мной. Его тяжёлая рука по-свойски обняла меня привлекая к его горячему, влажному от пота телу. — Моя любовь... — его голос дрогнул, и в тот же миг Сейдж зарылся лицом в мои волосы, приник губами к затылку, горяча дыханием, пуская по моей коже мурашки.

Я закрыла глаза. Боги, как бы мне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. Хотелось вечно лежать так, растворяясь в уютном объятии его сильных рук, в его запахе, в ровном дыхании, чуть заметно колыхавшем мои волосы. Сейчас не существовало ничего, кроме нас, ещё наполненных до отказа друг другом, но уже на рассвете, как только эта ночь уйдёт, спрячется под стрехи домов, всё неотвратимо изменится. Мы снова станем похитителем и пленницей, представителями враждебных лагерей, между нами будет Мелина... и мой отец.

Поэтому, ради того, чтобы у нас было иное будущее — наше совместное будущее, — я и уйду сегодня.

Дождавшись, чтобы дыхание Сейджа успокоилось, я осторожно вывернулась из его рук. Он протестующе замычал сквозь сон, попытался притянуть меня обратно, но я тихо зашептала:

— Мне нужно в уборную, я быстро.

Это была ложь, конечно.

Подобрав ночную рубашку, я вышла. Прижалась спиной к двери в спальню. Уходить было так больно, что мне казалось, вместо сердца у меня раскалённый камень. Стоило только подумать, что утром Сейдж не найдёт меня... представить его ярость и его боль, его непонимание, как идея с побегом начинала казаться безумной.

Но если не сегодня, то никогда.

Нет, может быть, если я останусь, он и простит меня, когда обнаружится, что его кабинет был взломан и исчезли мои амулеты. Но тогда он непременно начнёт искать моих сообщников. Я не могла подставить так неизвестного доброжелателя.

Нужно бежать, нужно наконец поговорить с отцом, нужно прекратить эту бессмысленную вражду. Сейдж чуть не умер на этот раз — а на следующий может умереть отец. Я не хочу никого терять. И только поэтому ухожу.

Я подождала ещё несколько минут, потом тихо скользнула обратно в спальню. Как я и думала, Сейдж уже крепко спал. Достать амулеты, снять с плечиков платье, с полки — свежее бельё, и я снова юркнула в гостиную, переоделась и быстрым, лёгким, по возможности неслышным шагом направилась вниз.

За окнами неотвратимо светало. Нужно было торопиться.

Заклинание снятия метки я выучила наизусть, оно оказалось довольно несложным. Заодно восхитилась умом Сейджа, который придумал такое чистое, лаконичное и эффективное заклятие. Недаром дин Койоха говорил, что он гений.

Метку я сняла на подходе к калитке — той самой, через которую Сейдж однажды вытолкнул меня, чтобы показать действие заклинания. Почему-то показалось, бежать отсюда будет безопаснее, чем идти по широкой дороге к главным воротам. С непонятным себе самой сожалением я посмотрела, как исчезает чёрный цветочный узор, а потом осторожно открыла простенький запор.

Калитка с лёгким скрипом затворилась за мной. На сердце вдруг стало так тяжело, что я поморщилась, потёрла грудную клетку.

Не думать. Главное — не думать о том, что остаётся за спиной. Только о том, что впереди.

Я вдруг вспомнила, что это был один из девизов моего отца. Должно быть, в его прошлом тоже было немало такого, что он заставил себя забыть. Вычеркнуть из памяти — чтобы жить дальше.

Я шла вдоль ограды, путаясь в высокой траве. Высматривала лошадь под седлом — потому что внутреннюю уверенность, что мой доброжелатель всё подготовил, нельзя было ничем вытравить. Ведь не для того он вернул мне мои амулеты, чтобы меня убили бандиты или съели дикие звери, когда я буду брести пешком до города.

И, повернув за угол, я и впрямь увидела недалеко от главных ворот поместья осёдланную лошадь.

Или нет, погодите — двух осёдланных лошадей. И мужчину, расслабленно прислонившегося к стене, постёгивавшего хлыстиком голенища высоких сапог.

Вот только этого мужчины никак не могло быть здесь сейчас.

Горло перехватило намертво, как будто меня снова атаковали магические ленты Мелины. Я остановилась, ноги стали тяжёлыми, как камень, и я только и могла смотреть, как мужчина поднимает голову, как его лицо озаряет улыбка, и как он, оторвавшись от стены, идёт ко мне, жизнерадостно заявляя:

— Ну наконец-то! А я уже отчаялся дождаться!

— О боги... — горло наконец заработало. — Что ты здесь делаешь, Айлес?!

Как вообще очутился здесь мой жених из Ордона?!

***

Сейдж дин Ланнверт

Когда я очнулся, в окнах уже пробивался серый рассвет. Тинны рядом не было, только подушка хранила аромат её волос. Решив, что она уже поднялась, я сгрёб эту подушку, вжался в неё лицом, вдыхая будоражащий запах. В паху тут же прострелило, отзываясь.

Вспомнилось, какая божественная ночь была вчера. Моя маленькая птичка в моих руках, подмятая моим телом, стонущая от моих прикосновений.

Неужели я наконец-то получил её? Она ведь приняла моё предложение, верно? То, что она позволила мне потом, и было её ответом. Чёткое «да». Однозначное «я твоя». Она выбрала меня.

Тинна всё не возвращалась, и я встал сам. В чём мать родила прошёл в ванную комнату. Я был уверен, что она там, хотел смутить, снова увидеть её зардевшееся личико. Она так забавно краснеет. Но почему-то ванная была темна и пуста.

Я прошёл её насквозь, попытался открыть дверь к себе, но к ней было что-то придвинуто, пришлось упереться плечом. Наконец раскрыв, я понял, что кто-то подтащил к двери стол. Зачем? Что вообще происходило здесь, пока я боролся с проклятием?

— Тинна!

Ответа не было.

Недоброе предчувствие захлестнуло меня. Я тут же проверил метку — и не поверил результату, когда импульс ушёл в никуда. Метки как будто никогда не существовало. Это было неправильно, совершенно непонятно. Даже если бы Тинна была мертва, импульс должен был обнаружить это. Но отклика вообще не было, словно метку кто-то взял и развеял.

Развеял?..

Я рывком распахнул дверь в кабинет. Сразу заметил снятые печати. Кто, Райас его побери, мог снять мою защиту?!

Но пёс с ней, с защитой. Я метнулся к столу, выхватил ящик. Застонал в голос.

Они пропали. Мои самые главные изыскания, мой труд жизни. Супероружие, которым можно вооружить любого, даже не мага. Венец моих исследований, которым я так гордился, который должен был сделать меня знаменитым — куда там Рейборну! Если продать эти разработки королю самой захудалой страны, он завоюет весь мир. Я держал их здесь, в зачарованном ящике, в запертом демонской печатью кабинете, под такой надёжной охраной!..

Мозаика сошлась.

Эта дрянь обманула меня. Маленькая паршивка. Обвела вокруг пальца. Сломала защиту кабинета, выкрала сведения...

Я метнулся к ларцу, с трудом, дрожащими от злости руками, открыл.

Ну конечно. Внутри было пусто. Её драгоценности пропали все до единой.

Какой же я болван! Какой идиот! Да она же всё это планировала.

Но ведь она сняла с меня демонское проклятие?

Да нет же! Ничего она не снимала! Я очнулся сам, организм переборол проклятие, ведь я недаром столько работал с тёмной магией. А она — она пыталась добить меня! Мелина ведь предупреждала, именно об этом вопила, а я болван, не слушал, решил, что она просто взревновала к Тинне.

Конечно... больше незачем этой мерзавке было приходить, она хотела добить меня и сбежать вместе с информацией. Но я не вовремя пришёл в себя, и ей пришлось выкручиваться. Она соблазнила меня, чтобы я ничего не заметил, ничего не понял. И я, как последний идиот, поддался на её подлые уловки.

Обманула... предала. Всё было ложью. То, как отдавалась сегодня ночью, шептала имя, всё было ложью. Заставила себя взять, разомлеть и усыпила до рассвета. Она же маг управления эмоциями. Конечно же, усыпила своей магией — и как лиса хвостом замела следы.

Стерва, негодяйка, лживая тварь. Предательница. Обманщица. Найду и уничтожу. Вырву бумаги, пока не передала папаше. Если уже не передала!

От слабости качало, пришлось залпом выпить горькое зелье. Я быстро оделся, от дикой трясущей злости едва не порвав брюки.

От метки ведьма избавилась. Фараиту вдогонку не пошлёшь. Когда она ушла? Далеко ли успела убежать?

Поймать. Притащить. Убить. Уничтожить за всё, что сделала со мной. За то, что я хоть на миг, но поверил. Сжигает стыд, собственная беспомощность. Ведь как слепого щенка обвели вокруг пальца.

Я бросился к воротам. В разуме пылала только одна мысль: догнать её как можно скорее. Вцепиться зубами в загривок, мотать, как бешеный пёс, сломать все кости, притащить обратно. Бросить в подвал, приковать и подвергнуть самым страшным пыткам, что только существуют. Заставить пожалеть, что родилась на свет. Что вздумала обмануть меня.

— Сейдж! Ты очнулся?! — откуда-то появился Ард, бросился наперерез. — Что произошло? Твои глаза...

Да как он смеет вставать у меня на пути! Я взревел:

— Молчать! Не покидать дом! — для острастки стеганул его через метку.

На груди у Арда полыхнуло пламенем, он захрипел, прижал к груди руку, согнулся.

Я не удостоил его ни взглядом. Так будет с каждым, кто посмеет вмешаться.

Я не пущу их на поиски. Сам. Сам найду эту стерву, притащу, заставлю пожалеть. В груди печёт как огнём, всё нутро переворачивается. Найду, посмотрю в глаза её подлые. Губы, которые шептали обманные слова.

Проделки Райаса... и ведь знал, что нельзя ей доверять, что она дочь Рейборна, что отлично владеет собой, умеет притворяться. Но нет. Поверил. Слишком сильно хотел поверить, попался на крючок её миленькой мордашки, наивных глазёнок, на показное смущение, дрожь в голосе, трепет тела.

Она играла. Она всё это играла, умело, как актриса на сцене. Пьеса для одного зрителя.

Она всё делала для того, чтобы свести меня с ума, чтобы пленить, чтобы нагло втереться в доверие.

Теперь она за это поплатится.