Глава пятьдесят первая: Йен

Когда я первый раз открываю глаза, их беспощадно режет яркий солнечный свет.

Кажется, если срочно не залезу под одеяло с головой - начну шипеть и гореть, как вампир, и превращусь в горстку пепла. Пытаюсь пошевелиться, но из меня словно откачали все силы и бросили на постель пустой и ни на что не годной тряпочкой. Вдруг, кому-то да пригодится.

Но все-таки...

Есть что-то живое и теплое рядом. Не сразу даже понимаю, что именно.

Только чуть позже, когда немного навожу резкость и пытаюсь вспомнить ощущения собственного тела, чувствую, что кто-то держит меня за руку. Не так, чтобы сильно, но достаточно крепко, чтобы я вспомнила, что чувствовала это тепло даже там, в каком-то бесконечном темном сне без сновидений.

Ругая собственную немощность, поворачиваю голову.

Кажется, что даже шейные позвонки хрустят, как заржавевшие.

Сколько же я?..

— Привет, - слышу тихое и немного сонное.

Антон. Секунду назад сидел как будто на стуле около кровати, а теперь уже совсем рядом. Так близко, что знакомый любимый запах обрушивается потоком энергии. И сразу откуда-то берутся силы на ответную улыбку, хоть вряд ли она такая же красивая, как у него сейчас.

— Жаль, я не могу даже руку поднять, - говорю шепотом, потому что иначе не получается, - а то бы показала, как сильно ты стал похож на дикобраза с этими своими колючками ужасной величины.

Мой майор тянется ко мне весь сразу.

Ладонями за щеки.

Каким-то сорванным поцелуем в губы. Я только думаю, что зареву или уже?

— Я слышала, как она кричала, Антон. Я знаю, что с ней... Не знаю.

Господи, я ничего...

Меня начинает трясти. Внешне, может быть, и не заметно, но внутри я как будто натягиваюсь и рвусь в каждом сухожилии.

— Скажи, что с ней все хорошо, умоляю тебя. Что она вся в тебя и такая же сильная, а не как я - размазня.

— Очкарик, все в порядке. - Мне кажется, он впервые в жизни выглядит таким трогательным и абсолютно открытым. - Она же Сталь, забыла?

— Ассоль? - спрашиваю снова. Интуиция подсказывает, что хоть мой упрямый мужчина и любит все делать по-своему, он бы не стал называть дочь как-то иначе, не посоветовавшись со мной. Хотя имя ему вроде понравилось?

Я плохо помню все, что было после того, как Антон уложил меня на заднее сиденье машины.

Какими-то неясными образами и обрывками: больница, вопросы врача, которые я почти не понимала, разговоры акушерок, термины, тупые уколы.

Острая боль внизу живота.

Уговоры тужиться.

И тонкий детский крик.

А потом - длинный коридор, в котором я отчаянно искала свет.

— Ася, - все-таки переиначивает Антон. - Она улыбается, когда ее так называешь.

Я не настолько глупая, чтобы не понимать, что он выдумывает все это, чтобы поддержать меня. Но это ведь так похоже на меня саму... Я сама вечно все додумываю, украшаю черное - розовым, чтобы не было печально и трагично, чтобы был хоть кусочек надежды.

А Антон все время меня высмеивает.

Называет мои выдумки «тараканьим маршем».

— У тебя, мужчина, - облизываю пересохшие и слипающиеся губы, - тараканий марш в голове.

— Пришлось взять твоих ребят на передержку, пока ты тут изображала спящую красавицу.

Прикрываю глаза, представляя, как выгляжу.

— Надеюсь, ты закрыл все зеркала черными тряпками?

— Зря надеешься.

— Дал же господь бессердечного мужа. - Очень с трудом, но все же театрально вздыхаю.

И вдруг осознаю, что мне снова тяжело дышать. Но на этот раз потому что Антон меня обнимает.

Так крепко, как никогда.

Как будто... хочет этим что-то сказать.

Мне же, наверное, нужно сказать, что еще немного - и он просто раздавит мне грудную клетку. Но я снова не очень в ладу с тараканами в голове, потому что если так мне суждено закончить свои дни - я готова.

Это лучше, чем истекать кровью на столе хирурга.

И по крайней мере теперь я точно знаю, что с нашей малышкой все в порядке. Насколько это может быть возможно в нашей... сложной ситуации.

— Очкарик, послушай меня минуту, хорошо?

У него немного странный голос. Как будто выпил газировки, и она зашла не в то горло, как любит говорить моя бабушка.

— Что-то случилось? - Я натягиваюсь, напрягаюсь каждой мышцей в теле, потому что уже готова бить себя по чему угодно за то, что мгновение назад подумала, что с моим ребенком все в порядке. Может быть... - Антон, умоляю тебя, не тяни!

— Да успокойся ты! - злится он и в ответ на мои попытки освободиться прижимает еще крепче.

— Что с Асей?

— С ней все хорошо, женщина, сейчас придет врач с коляской, и я тебя к ней отвезу. Просто... Помолчи и дай мне сказать.

Я выдыхаю и напрягаю слух.

Наверное, это что-то важное, раз моему непроницаемому и циничному майору тяжело решиться заговорить. Обычно ему не требуется пауза: рубит сразу с плеча, без украшений и рюшей. Я уже привыкла и давно перестала считать это грубостью. Просто не всем людям - в особенности мужчинам - дано родиться деликатными. И кто знает, был бы он тем мужчиной, в которого я влюбилась, если бы осторожничал с каждым словом.

— Я испугался за вас обеих, Йени. - Он тяжело вздыхает и с шумом выдыхает через нос. - Пока ты была у врачей, и меня к тебе не пускали, я просто... на секунду представил, что... если случится что-то херовое - и тебя в моей жизни больше не будет. Никто не будет отвечать на мои сообщения с задержкой в пару минут. Никто не будет забрасывать меня ссылками на любимую музыку. Писать длинные смешные сообщения с кучей дурацких смайликов. Никто не будет требовать купить саженец миндаля и посадить его на участке, хоть там еще идет строительство. Никто не будет мешать мне спать громким сопением, когда простужена. Никто не выйдет меня встречать после работы. И тот уродец из лоскутов так и останется недоделанным в корзине под столом.

— Это заяц, - шмыгаю носом, прекрасно зная, как тяжело было ему решиться на эти слова. Моему молчуну и буке, вдруг вот так одним махом признаться, что все мои глупости, которые обожает высмеивать, на самом деле для него... важны? -Хотя признаю, очень странный заяц.

— Главное, не показывай его ребенку, пока она не достигнет возраста, при котором сможет понять мои объяснения о генетике и все такое.

— Ты самый ужасный человек на свете, мужчина, - улыбаюсь ему в плечо, немного прикусывая ткань футболки, чтобы не разреветься. - Даже в любви признаться не можешь по-человечески.

Он кивает.

Стягивает руки вокруг меня, словно кольцо наручников.

— Я представил, какой была бы моя жизнь без тебя, Йени. - Ухмылка с привкусом горечи. - Честно? Я бы не смог больше... один. Мне даже думать об этом тошно, Очкарик. Понимаешь? Вообще не понимаю, как смог прожить без тебя почти два месяца зимой. Как приезжал домой и не дурел в тишине. Разрешаю назвать меня долбоебом. Даже сопротивляться не буду.

Несмотря на то, что в одной из вен на моей руке торчит игла, я все равно обнимаю его в ответ. Осторожно, как ящерица, цепляясь за ткань кончиками пальцев.

— Ты самый дорогой для меня человек, Очкарик. Ты и Ася.

— Мы будем тебя беречь, - говорю за нас обеих, потому что знаю - маленькое сердечко нашей дочери уже безгранично любит своего вредного папу. - Отпаивать липовым чаем и кексами с изюмом.

Несколько минут Антон просто молчит.

Держит меня и громко дышит в ухо, как будто восстанавливается после изнуряющего бега.

— Не бросай меня никогда, хорошо? - просит он. Так открыто, как никогда раньше.

Как будто только сейчас решился снять остатки своей непробиваемой драконьей кожи, которую я раз за разом пыталась с него соскрести.

— Хоть я вряд ли стану лучше, - добавляет после того, как я согласно киваю.

— Я знаю. - поддакиваю его искренности. Любить хорошего и идеального человека - просто.

А еще проще любить мужчину, который умеет читать мысли, угадывать желания по тому, как уложены волоски в левой брови его жены.

Я никогда не гналась за идеальным.

До встречи с этим вредным майором была уверена, что останусь старой девой с двумя котами, нереализованными возможностями и пафосно похороненными планами на жизнь.

А потом появился он.

И все стало очень сложно.

Но и хорошо одновременно.

Любовь - это не там, где идеальный человек любит другого идеального человека.

Любовь - это когда двое вместе, несмотря ни на что. Принимают, понимают и не выламывают каждый изъян ломиком «правильности».