Глава 11. Суд

Прихожу в себя и понимаю, что лежу в подсобки, рядом крутятся две женщины в форменных жилетках скорой помощи. На полу стоит открытый оранжевый чемодан с кучей ампул и таблеток.

Мне делают какой-то укол, и я отворачиваюсь, потому что боюсь до смерти крови.

— Пришла в себя? Как вы себя чувствуете, — спрашивает меня девушка.

— Нормально, почти, — отвечаю я, но мой голос слаб.

— У вас давление упало, брадикардия, гемоглобин надо проверить, за здоровьем следить надо, что вы себя так довели.

— Стресс, — мой ответ ей не понравился, фельдшер хмурится.

— Сейчас у всех стресс.

— Мне хуже всех, развод, муж детей отобрал, — мой голос тихий, но сказанное заставляет медсестру и фельдшера замереть на миг.

— Тяжело тебе конечно. Но это как поглядеть. Мой вот меня бросил вместе с детьми, вот одна бьюсь, чтобы их поднять, — объясняет медсестра.

— Лучше бы отдал мне моих детей.

— Ну, вы девушка это…Не переживайте, больше гуляйте, принимайте витамины, отдыхайте…

Отдыхать, хорошо им говорить, а у меня первый суд «на носу». Тут еще муниципалитете руки выворачивает, не хотят мне выделять квартиру, а без этого суд не отдаст мне детей. Ведь у мужа дом в триста восемьдесят квадратов, а у меня будет комната в коммуналке. Хотя тут еще можно будет поспорить, ведь дом формально принадлежит не ему, а деду.

Скорая помощь уезжает. И появляется мой директор.

— Ох, и напугала ты нас, — качает он головой. — Давай я тебя в офис на работу переведу, там конечно зарплата меньше, но зато с девяти до пяти, без ночных смен.

— Нет, меня все устраивает, — отнекиваюсь я. — Сегодня отлежусь и буду в порядке.

— Что за дамочки с тобой были, когда ты упала в обморок?

— Однокурсницы мои. Мерзкие гадюки.

— Я так и понял, что они тебя довели. Давай, осторожно поднимайся, поедем, я тебя отвезу домой.

— Так моя смена ещё не закончилась?

— Какая смена, ты еле на ногах стоишь.

В результате меня отвезли домой. А там уже ждала жена Дениса Стёпа, так мы её прозвали. Степанида была моложе мужа на десять лет. Красивая и статная женщина вызывала восхищение, она помогала мужу в делах, работала в благотворительной организации и помогала женщинам, попавшим в трудные ситуации.

Сейчас Степа сидела возле меня.

— Рокси, вот тебе витамины, пей их каждый день во время еды, это тебе чай на травках, придает бодрости и улучшает иммунитет, тебе надо больше кушать, а то одна кожа и кости остались.

— Ничего страшного, мясо нарастет, — отмахиваюсь я.

— Посмотри на себя, с тебя штаны скоро спадут, так нельзя, надо кушать.

Тут же появляется Тая с пирогом и тарелкой супа. Вокруг меня крутятся две женщины, мне даже немного стыдно. Я отнимаю у них время, не умерла же, почти ожила, только голова кружится.

Денис Олегович дает мне ещё пару дней, чтобы отлежаться. А на третий день у меня суд. Этот день я жду со страхом.

Он настал. И некуда мне от этого не деться. Еду в суд, как на Голгофу. Каждый шаг дается с трудом, как будто я несу свой крест на плече.

В суд мы приезжаем вместе с Денисом Олеговичем. Он настоял на том, что должен дать мне характеристику, как работодатель. На пороге суда сталкиваюсь со всем семейством Переверзиных, нет только Никиты. Сергей Иванович держит под руку свою Люсинду, та стреляет в меня злыми глазками-буравчиками. Её лицо отечно, но точно не от выплаканных слез по своему сыну. Скорее у нее недавно была пластическая операция, уж слишком растянут рот, словно она рыбка из мультика, мимики на лице почти нет, исчезли носогубные складки, лицо, по своей гладкости, больше напоминает коленку. Рядом с ней семенит её любимая домоправительница Георгина Львовна. Она семенит, так как толкает впереди себя кресло с Иваном Савельичем. Мое сердце делает радостный кульбит. Иван Савельич всегда ко мне хорошо относился и никогда не давал в обиду. Он не сможет оболгать меня и другим не даст.

Но сейчас я сухо здороваюсь со всем семейством Переверзиных и прохожу в зал. Сегодня слушается дело о лишении меня родительских прав. И мне очень хочется знать, чем будут крыть Переверзины.

Им дали слово первым. И тут такое полилось, что я стояла и обтекала.

Сначала выступил отец Никиты.

— Моя невестка из очень бедной и неблагополучной семьи.

— Протестую, ваша честь, не относится к делу, — прерывает его мой адвокат, Сергей Иванович змеем Горынычем смотрит на адвоката, разве что огонь изо-рта не выпускает. Его слова не берут во внимание, но он продолжает.

— Она вела и ведет разгульный образ жизни, ходит по тусовкам, пьет, возможно, употребляет вещества.

— Вы её видели в состоянии алкогольного опьянения, под веществами?

— Конечно, мы живем в одном доме. Она не только злоупотребляет алкоголем, но и неверна моему сыну. Её видели в клубах с другими мужчинами.

— Вы сами видели её в компании других мужчин? — задает судья вопрос.

— Я не хожу в клубы, но у меня есть свидетели, которые её видели.

Дальше кордебалет продолжается. Против меня свидетельствует мачеха Никиты.

— Моя невестка постоянно оставляла детей одних дома.

— У вас есть наемные домашние работники?

— Да, у нас есть помощницы по хозяйству. Именно они и уведомляли меня о том, что дети опять сидят в детской одни.

— Дети посещали детские учреждения?

— Да, у нас на территории коттеджного поселка свой садик.

— Кто туда отводил детей?

Люсинда начинает дергаться, видимо, именно этот вопрос они не обговорили. Они ведь и понятие не имеют, как в садике принимают детей. А вот мы на этот случай подстраховались.

— Помощница отводила, — чуть и не шёпотом отвечает Люсинда и покрывается красными пятнами.

— Как часто помощница отводила детей?

— Постоянно, трясет головой Люсинда, не понимая, что попала в западню, которую сама себе устроила.

Когда заканчивают с Люсиндой, вызывают деда. И я выдыхаю, в надежде на доброе мнение. Но…мне становится плохо, когда дед открывает рот.

— Жена моего внука плохо обращалась с детьми, часто ругала их, прикладывала руку. Я понимаю, что молодой девушке хотелось погулять, а не с пеленками и горшками возиться, но я против воспитания через телесные наказания.

Мне хотелось заорать. Затопать ногами. Кинуть чем-то тяжелым в голову этому старому пеньку. Как? Как можно было меня оболгать? Но меня удерживает адвокат.

Я почти не слышу, что у него дальше спрашивают, потому что слезы застилают мне глаза. Дальше становится только хуже. Потому что в качестве свидетелей приглашают…тадам…моих однокурсниц!

И вот там процент говна, вылитого мне на голову, увеличивается существенно. Именно эти две эскортницы свидетельствуют, что я пила в клубах, нюхала порошок, часто знакомилась с мужчинами, а потом уезжала с ними в гостиницы. И с кем в этот момент были мои детки?

В качестве свидетеля была и вызвана моя бывшая начальница школы «Искусств».

Людмила Прокопьевна в красках расписала, что я не являлась на уроки, потому что была пьяна, но на вопрос судьи: Вы можете предоставить документы, которые бы доказывали это. Та начала юлить.

— За прогулы без уважительных причин объявляется выговор, три выговора подряд, за этим идет увольнение, — судья смотрит на мою бывшую директрису немного с издевкой, хоть голос его бесстрастен.

— Мы входили в положение, она же мать троих детей, сами понимаете, — юлила Людмила Прокопьевна.

— Странный вы руководитель, — судья посмотрела поверх очков на зардевшую от смущения Людмилу Прокопьевну.

Но та продолжила лить говно на мою бедную головушку.

Объявили перерыв. И я рванула в коридор, где разворачивался на своей коляске «добрый» дедушка.

— Иван Савельевич, вам не стыдно было лгать, — ору я на весь коридор.

— Ну, что ты, девочка, в нашем деле, если не соврешь, то прогоришь, — усмехается дед, обнажая белые керамические зубы.

— Я вас уважала, а вы оказались мерзким лжецом, — у меня слезы из глаз брызжут, в нашу сторону на помощь деду уже семенит Люсинда.

— Ты, конечно, хорошая девочка, — сипло говорит дед, — но ты красивая и молодая, отдай мы тебе детей, ты чего доброго замуж выйдешь, а там укатишь далеко. Больше я своих правнуков и не увижу. А так они в семье воспитываться будут.

— Вы уже вырастили одного выродка! Ваш внук остался без матери, отцу Никита был не нужен, Люсинда его терпеть не могла, вот вырос моральный урод. Вы и моих детей хотите такими вырастить?

Но дед не успевает ответить, так как за моей спиной вырастает тень. И я разворачиваюсь, а дед резко дергается. Позади меня стоит Ремизов.

Всегда пугалась этого человека, облаченного властью и силой, но сейчас выдыхаю с облегчением. Очень надеюсь, что он не даст в обиду.

— Всеволод, — испуганно блеет дед, даже Люсинда растягивает губы в улыбке, хотя это больше похоже на оскал.

— Не распинайся перед ними, Рокси, — усмехается Ремизов, поприветствовав всех кивком головы. — Апельсинки от осинки не родятся, моральные уроды могли породить только такого же морального урода. И он разворачивает меня, берет под руку и ведет к адвокату. Пока они перекидываются фразами и обсуждают защиту, я рассматриваю Всеволода.

Сегодня он в форме, нашивки, погоны, форма делает его строже, хотя куда ещё, стройнит, она ему идет. Не каждому мужчине так идет форма. Всеволод словно родился с погонами. Темные волосы подстрижены коротким ежиком, никакой бороды. Все по-военному, он гладко выбрит, у него приятный парфюм. До блеска начищенные ботинки сверкают. В руках папка.

Взгляд его суров, у такого не забалуешь.

И вот объявляют продолжение процесса.

Теперь наш черед.

И мой адвокат выкладывает характеристики с училища. Меня так радует, что мой любимый преподаватель нашел время и приехал на суд. И он рассказывает суду, какой я была ученицей.

— Я хочу высказаться еще против двух свидетельниц, — мой учитель оглядывает зал и тычет пальцем в моих однокурсниц. — Вот эти две девушки действительно все время пропадали в клубах, пьяными являлись на занятия, прогуливали уроки. Они сейчас лжесвидетельствовали против Лебедевой.

Мои однокурсницы начинают нервно елозить, ведь им грозит статья. А за ними нервничать начинают и все остальные. А судья вновь напоминает об уголовной преследовании за лжесвидетельство.

Затем адвокат передает судье мои характеристики с работы из домоуправления. А так же отзывы от мам моих детишек, которых я учила рисованию. Наконец, он передает ксерокопии журнала из садика, в котором фиксируют, кто привел и кто забрал ребенка. А там только моя фамилия, и к этому в садике подходят очень скрупулезно.

Под градом бумаг, что мы предоставили суду, становится заметно, что судья все больше и больше склоняется в мою сторону.

Последним слово берет Всеволод.

— Я дальний родственник семьи, Роксолану Юрьевну видел нечасто, только на торжествах, юбилеях. Никогда не видел её в алкогольном опьянении, она не пьет спиртное, не видел её в состоянии наркотического опьянения. Вам предоставлена справка, что её кровь чиста, наркотиков не обнаружено. Из своих корыстных целей её оболгали свидетели.

Он посмотрел в сторону семейки Переверзиных, и те дружно сжались в одну маленькую кучку.

— На всех праздниках, семейных торжествах Роксолана Юрьевна всегда была с детьми, никогда она не повышала на своих детей голос, ни разу я не был свидетелем рукоприкладства. Она одна занималась их воспитанием, ни муж, ни другие члены семьи и тем более прислуга в этом доме детьми не занимались, постоянной няни у детей не было. Была приходящая няня, которую вызывали только на экстренные случаи. Так что детьми занималась только Роксолана Юрьевна, она лучшая мать, которую я когда-нибудь встречал.

Заседание суда заканчивается. Меня не лишили родительских прав, а значит, впереди у меня ещё суды, чтобы отстоять свои права на детей.

Последний бой — это добиться решения суда о проживании детей со мной.