Глава 18. Завещание

Сколько себя помнила Рокси в семье Переверзиных, рядом с ней всегда был Иван. Сначала он казался ей смешным, нескладным, долговязым. Она робела рядом с ним. Но чем больше они общались, тем сильнее она привязывалась к нему. Он стал для неё добрым другом. Но что испытывал он к ней?

Иван был чем-то очень похож на мать: такой же высокий и худой, угловатый и нескладный, с длинным носом, на котором кривовато сидели очки. Его внешность отталкивала первые минуты знакомства, но стоило ему открыть рот, как все вокруг смотрели только на него. Он был умен, эрудирован, начитан, Иван был интересным собеседником. И у него не было отбоя от девушек. Именно с ним Никита Переверзин открыл свой второй бизнес.

Я не знала, как шли у них дела, была ли прибыль, или дело приносило убытки. Только видела, как Иван приходил к Никите и они что-то обсуждали в кабинете. Иногда эти обсуждения затягивались до ночи, и Иван уезжал от Переверзиных далеко за полночь.

В тот день, когда Ивана нашли с проломленной головой, он появился в коттедже сразу, как только Никита уехал. Сразу прошёл в кабинет и долго там сидел. Я слышала, как стучали клавиши клавиатуры. Кабинет он покинул, когда за окном начало темнеть. Зашёл к детям, посидел с ними полчаса, рассказал им очередную сказку.

Я видела, как большой и нескладный Иван сидел на полу, смешно задрав коленки. В этой позе он походил на кузнечика, в руках у него была любимая игрушка дочери. Ванька рассказывал свою очередную историю. А дети смеялись.

И пока я переодевалась, Ванька сидел в детской. В этот день мне нужно было дойти до школы, дети остались под присмотром няни на два часа.

Потом произошла наша перепалка у гардеробной. Через полчаса Ваньку забили молотком.

Ничего изменить нельзя. Ивана больше нет.

Все расселись по местам и на миг замолкли. Шуршали только бумаги, что доставал нотариус. Документы у всех присутствующих были проверены, нотариус достал белый листок бумаги с гербовой печатью.

Удивительно было то, что завещание Иван написал незадолго до своей смерти, словно чувствовал её. Ещё более удивительным был итог. По оглашенному завещанию почти все состояние Ивана делилось между его отцом Василием и Роксоланой. Матери были завещаны крохи.

— Я буду судиться, — вскочила Люсинда. — А этого так не оставлю! Я оспорю завещание, я его мать!

Она драла глотку, а все молча взирали на Люсинду.

— Люся, тебе напомнить, — тихо сказал Василий. — Ты подписала мне документы, что отказываешься от Ивана, когда убегала к своему еба..ю.

— Ну, я все равно его мать, значит, имею право на наследство! — вновь принялась драть глотку Люсинда.

— Боюсь, что Василий Ильич прав, — чуть склонил голову нотариус, в подтверждении своих слов. — Если вы написали отказную на своего ребенка, то по закону, он не является вашим ребенком, право наследования вы теряете.

— Этого не может быть, я проконсультируюсь с юристом, да вы у меня…

Люсинда погрозила куда-то в пространство кулаком и выбежала из помещения, громко хлопнув дверью.

За ней поспешил и Сергей Иванович, громко сопя и чертыхаясь. За столом остались только Василий, я и Всеволод.

Я сидела и морщила лоб. Никак у меня не укладывалось в голове, что Иван, довольно скромный молодой человек, имел настолько крупный счет в банке. И почему он его завещал мне. Нет, почему он часть завещал отцу, тут все было ясно, но мне.

— Василий Ильич, если вы против, то я могу отказаться от своей части суммы, — отец Ивана сидит с низко опущенной головой, и сколько я не стараюсь посмотреть ему в лицо, у меня ничего не выходит.

— Что ты, деточка, если Ваня решил, то так и будет, да и не нужны мне деньги, я работаю, на жизнь хватает, — Василий только кивал.

Из конторы мы выходим только через час.

Мужчины пожимают руки, и мы расходимся. Каждый в свою сторону. Меня встречает Денис Олегович, он должен отвезти меня домой.

— Ну, как все прошло? — задает он мне резонный вопрос.

— Я унаследовала почти двадцать миллионов, — сухо отвечаю я, смотря в окно.

— Ни чего себе, да ты у нас богатая невеста, — присвистнул Денис Олегович.

— Не знаю, если через шесть месяцев никто не опротестует, то да.

— Ну, не вешай нос, все будет хорошо.

— Хорошо будет тогда, когда мне вернут детей, а пока я даже увидеться с ними не могу.

— Что говорит адвокат?

— Адвокат предлагает подать на мужа в суд, ведь меня не лишили прав, я должна видеться с детьми, но меня даже на порог не пускают.

— Поверь мне, все будет хорошо, — и Денис Олегович пожимает мне руку.

Нет. Хорошо не стало. На меня свалилось куча бед, и в этой беспросветной жизни свет не брезжил. Через неделю состоялся суд, который вынес определение по совместной опеке над детьми, но место проживания оставил с отцом, так как квартиры у меня до сих пор нет. Чиновники мне пообещали квартиру, но в строившемся доме, а пока я не имею своего жилья, то и детей мне не отдадут. И хоть адвокат меня уверяет, что в следующий раз суд склониться в мою пользу, мне уже слабо вериться.

На следующий день после суда я еду к Переверзиным. Опека совместная, значит, детей он не имеет право прятать.

На КПП коттеджного поселка меня, уже закономерно, холодно встречают.

— Не положено вас пускать, вы тут не прописаны, — говорит мне знакомый охранник.

— Я тут семь лет жила, прописана не была, семь лет вас не беспокоила, что я тут не прописана, а тут вы обеспокоились? — язвлю, уже понимая, что дальше порога не пройду.

— Не положено, раньше вы в списках были, сейчас вас нет, — бубнит охранник и отводит глаза.

И я звоню адвокату. Тот советует обратиться к приставам.

И снова, как белка в колесе, я обиваю пороги чиновничьих кабинетов. Проходит неделя, наконец, я приезжаю с приставами к коттеджному поселку. Это не выход, я не могу каждый раз брать с собой приставов, мне надо урегулировать этот вопрос.

Когда мы подъезжаем к коттеджу, на глазах наворачиваются слезы. Вот сейчас я увижу своих деток. Приставы стучатся в двери. Слышно, что в доме кто-то есть, но двери нам открывать не спешат. Приставы, два здоровых детины, начинают бить кулаками в двери так, что из соседних домов выглядывают люди, даже проезжающая мимо машина останавливается. И нам открывают. Переверзины до коликов в животе боятся сплетен. А тут под окнами машина приставов, да ещё и шум.

На пороге вырастает Георгина Львовна, она как цербер всегда на страже хозяев. Но её под нос суют лист с судебным решением, и она делает шаг в сторону.

Мое сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки, до мурашек страшно, вдруг они не пустят меня дальше, вдруг скажут, что детей нет.

Но меня встречает холодное молчание, высокомерные взгляды. Люсинда и Сергей Иванович соизволили спуститься вниз. Ожидаемо, что Никитоса дома нет.

— Роксолана, зачем было беспокоить служивых людей, могла просто позвонить, — елейным голоском говорит Сергей Иванович.

Ох, знаю, что значит на его языке «просто позвонить».

Я снимаю верхнюю одежду и делаю шаг в сторону детской. Руки трясутся, по спине бежит пот, я не видела детей с конца января. Почти четыре месяца прошло. С трудом подавляю дрожь и иду в детскую.

Толкаю дверь, яркое солнце заливает комнату. На полу сидят мои сыновья, один что-то рисует, второй собирает конструктор. Они всегда были разные, но так похожие внешне друг на друга. И не похожие ни на Переверзина, ни на меня. Никитос даже делал тест ДНК, чтобы убедиться, что я не нагуляла.

— Мама? — удивленно выдает Димка. — Мама!

И бросается ко мне, виснет на шее. Я его обнимаю и сама плачу. Рядом стоит Семен и держит меня на юбку. И мы в голос ревем.

— Мама, нам сказали, что ты от нас уехала надолго. Ты же нас не бросила? — сквозь плач, слышу я.

— Кто тебе сказал, что я уехала? — спрашиваю Диму, вытирая сопли и слезы.

— Папа и его эта…, - сын морщится.

— Нет, сыночка, я от вас никуда не уезжала, мне просто видеть вас не разрешали, — заверяю сына.

— Тебе видеть нас не разрешает ЭТА, — насупился сын, а я понимаю, что под именем ЭТА, скрывается любовница Никитоса.

— Дим, папа вас увез в Китай, я осталась здесь, поэтому мы не могли видеться, — не хочу вбивать клин между сыном и отцом.

— Но мы уже две недели здесь, — сын набычился, он совсем не похож на Никитку, от слова совсем. Даже в проявлении каких-то отрицательных эмоций, он совсем другой, не похож на нас, словно мы не его родители.

— Мам, ты же не уйдешь от нас? — со страхом в глазах спрашивает Сема.

— Семочка, мама работает, но я буду приходить к вам.

Сема куксится, готов вновь заплакать, как в двери врывается разъяренная Люсинда.

— Ты, девка гулящая, ты чего цирк устраиваешь, — шипит на меня Люсинда.

— Давайте по пунктам, — отбываю её на полуслове, беру за локоть и направляю в дверной проем. Не хочу разборок при детях.

Когда вывожу в коридор, тут и начинаю отчитывать, прикрыв дверь в детскую. А мои дети остаются там, они детки понятливые.

— Пункт первый, с чего это я стала девкой гулящей. Я детей не бросала, под женатых мужиков не ложилась, — Люсинда поперхнулась матерным словом и покрылась красными пятнами. Я напрямую намекнула ей о её прошлом, хоть и далеком, но её прошлом.

— Пункт второй, никакого цирка бы не было, если бы вы пропускали меня в дом увидеться с детьми, — я тыкаю пальцем ей в лицо. Глаза бы выцарапала стерве.

— Пункт третий, я буду устраивать шоу каждый раз, когда вы не будите давать мне видеться с детьми. Я ещё хуже могу сделать. Например, вызвать сюда полицию и опеку. Ты все поняла, Люсинда!?

— Ты ж сука…

— Сука у нас ты, которая в свое время бросила своего ребенка, и копейки на его содержание не прислала.

— Мы подали на тебя в суд, ты не платишь алименты, — вдруг выдает Люсинда, зло оскалившись. Но потом меняется в лице, видимо, проговорилась.

— Я обращусь в свою бухгалтерию, чтобы они перечислили мой заработок на алименты, — ответ нахожу быстро, а сама в уме прокручиваю, как это сделать быстро и правильно, так, чтобы к следующему суду у меня был на руках документ.

Люсинда в запале проговорилась, видимо, это было аргументом для следующего суда, что я отказываюсь материально содержать детей.

И тут в коридор выглядывают дети, а из другой детской няня несет заспанную Настю.

— Настенька, — невольно вырывается у меня.

Та смотрит на меня огромными глазами и начинает плакать.

Глаза Люсинды хищно сверкнули. Я и заметить не успела, как она вытащила телефон и начала снимать. Ребенок ревет, я тяну к Насте руки.

— А что тут у нас, дети боятся мамы, — слышу позади ехидный голос Люсинды.

И тут Димка бросается вперед. Он кидается на Люсинду, как маленький волчонок, готовый порвать за свою мать.

— Ты врёшь, ты врёшь, мы маму любим! — орет он, и одним ударом вышибает телефон из рук Люсинды. Телефон описывает пируэт и падает на ступеньки лестницы, что ведет в подвал. По экрану ползут трещины, корпус раскалывается. А коридор оглашается визгом Люсинды.

— Дрянь, скотина, мерзкий ребенок, — Люсинда замахивается на Диму, но я перехватываю руку.

— Только попробуй, ударь, я тебя по стенке размажу, — цежу я ей в лицо.

И тут в коридор заглядывают два пристава. Они ещё не уехали, и теперь с удивлением смотрят на этот цирк.

— Нам вызывать опеку? — спрашивают приставы.

— Какую опеку, зачем опеку? — Люсинда меняется в лице.

— Вы только что пытались ударить ребенка, — говорит один из приставов, сурово сдвинув брови.

— Да вы просто не правильно поняли, — юлит Люсинда.

— Мы все правильно поняли, — голос второго суров.

— Нет, что вы, это недоразумение, детям ничего не угрожает, у них есть все: детская, отдельные спальни, няня, — тараторит Люсинда.

— Факт о нападении на ребенка мы все ж в документах зафиксируем.

Дальше все получается скомкано. Настя ни в какую не хочет идти ко мне на руки, плачет, жмется к няне. Толи её напугали наши разборки, толи забыла меня. Сыновья же наоборот, они топчутся возле меня, не отпуская даже на минуту. Но нам приходится прощаться.

Все рыдают. Плачу я, Настя и мои сыновья. Семи и Диме обещаю, что обязательно приеду через неделю. Так постановил суд. Своих детей я могу видеть только раз в неделю на три часа. Надо ещё решить вопрос с алиментами.

В машине приставы заполняют бумаги, потом вручают мне: С этим иди к адвокату, он поможет тебе в суде. Если нас вызовут в суд в качестве свидетелей, то мы будем на твоей стороне.

Какое счастье, что жизнь сталкивает меня с хорошими людьми. Это укрепляет мою веру, что не все потеряно, что я добьюсь, и детей мне вернут.

А на следующий день я вновь нос к носу сталкиваюсь с Переверзиными.