Глава 22. Роксолана

Домой я зашла уже поздно вечером. Девчонки пристали с вопросами, но я сослалась на плохое самочувствие и поднялась к себе. Из головы все никак не могли уйти события сегодняшнего дня.

Перед глазами появляются то образы рассерженного Никитоса, то его отца с маслеными глазками. Теперь я знаю правду. Только от этого мне не легче, а хуже.

Никитка выбрал меня не потому, что влюбился, а потому что была удобной. Да, я воплотила все его желания. У меня не было никого из родственников, кто бы за меня заступился, никому я не была нужна. Я была нищей, и уходить мне было некуда, поэтому и не сбежала сразу, как возникли трудности. А главное, я была здоровой и могла рожать. Вот почему он так рассердился, когда нашёл у меня противозачаточные таблетки. Для Никиты Переверзина я была чем-то вроде родильного станка, который производит на свет все новых Переверзиных, а дед башляет за внуков ему денежку.

На деньги деда он содержал любовницу, свои фирмы, которые, как выяснилось, не особо приносили доходы. За эти деньги он купил себе имидж крутого бизнесмена.

Вот от чего меня пытался спасти Ванька, он понял всю эту аферу и хотел вытащить меня. Но был остановлен.

Я была права, когда сказала, что Ванька не рассказал мне об этом только потому, что не хотел меня унижать. Сейчас чувствую себя растоптанной, униженной, растертой в пыль. И это ужасное ощущение, тебя использовали и выкинули, как туалетную бумажку. И Ванька помочь не успел.

Кто его убил? Кому была выгодна эта афера? Конечно, Никитосу. Но его в тот момент не было дома. Тогда кто защищал его интересы и убил Ваньку?

Я сидела на кровати, обхватив колени руками и думала.

И эти слова Всеволода: Сначала научись отстаивать свои границы, не давай никому давить себя и прогибать.

Как защититься от дебильной семейки. Они все нападают и нападают, боятся, что их лишат кормушки. А если рассказать все деду?

Хотя дед заинтересован во внуках. Ну, расскажу я ему, а он в ответ мне выложит свое: Я внуков люблю и хочу, чтобы они жили в моем доме.

И что в этом случае я сделаю?

Ровным счетом ничего. Потому что Переверзины защищают друг друга, даже ненавидя. А я для них чужачка, интересы которой им до лампочки.

Мысли вертелись в голове со скоростью вихря, пугали, вызывали депрессию. Сама не заметила, как заснула.

Следующий день — это был мой выходной. И я решила поехать к детям. К черту семейку, хочу увидеть моих маленьких. На всякий случай позвонила своему адвокату. Тот предложил взять с собой решение суда, в случае, если меня не пустят, обратиться к участковому.

Мой адвокат — умничка. Как в воду глядел! Не пустили. На этот раз я без проблем вошла на территорию поселка, а вот двери мне никто не открыл. Пришлось действительно обратиться к участковому.

Я стояла на пороге дома и смотрела на окна. Но занавески первого этажа были задернуты, словно от меня хотели отгородиться всеми имеющими способами. Пару раз штора дергалась, но кто-то невидимый её вновь поправлял, не давая мне заглянуть внутрь.

Стоять пришлось долго. Хорошо, что наступило лето, и на улице было тепло.

Наконец, участковый подъехал. Пришлось долго ему объяснять ситуацию, показывать бумаги и убеждать о содействии. Он государственный служащий, за свое место держится, а тут весь поселок состоит из влиятельных и богатых семей.

Но усилиями участкового и моими блокада дверей закончилась, а неприятель подался в бега. И вот я вновь внутри. Только вход в детскую мне перегораживает Даяна.

— Я же говорила, держись от Никиты подальше, — рычит Даяна, а я слышу, как за дверями плачут мои дети.

— Меня твой Никитос не интересует, забрала, радуйся, мне нужны дети, — пытаюсь оттолкнуть её и пройти.

— Так ты к детям рвешься только для того, чтобы Никиту обратно вернуть, — язвит мелкая сволочь, складывая руки на груди.

— Зачем мне пользованный, штопанный гондон, — язвлю в ответ. — Ты им пользуешься и пользуйся дальше.

— Я ему расскажу, как ты о нем отзываешься, — рычит Даяна, у которой эмоции хлещут через край, маски меняются ежесекундно. В глазах девицы плещется что-то сходное с безумием.

— Даяна, ещё раз объясняю, для особо одаренных, мне ни ты, ни Никитос, не сдались, мне насрать на вас, отдайте детей и чешите лесом, — рычу в ответ.

— Как ты со мной разговариваешь, ты подстилка, — Даяна замахивается, видимо, рассчитывая дать мне пощёчину, но я ловко укланяюсь, её рука скользит по воздуху, на секунду Даяна теряет равновесие и отклоняется. В этот момент я ловко её толкаю и распахиваю дверь.

За дверями стоит надзирательница, по-другому я эту женщину назвать не могу. Стоит подбоченись, уперев руки в боки, а перед ней мои дети в ряд, зареванные и расстроенные.

— Что тут происходит, — я хочу пройти, но сзади меня за воротник хватает Даяна, а спереди мне проход закрывает надзирательница. Дети вновь ревут.

Я не могу бить по морде Даяну на глазах у детей. У меня просто нет на это право. Поэтому позволяю той выволочь меня в коридор. Но только за нами закрывается дверь, я не сдерживаю себя. От моей оплеухи Даяна отлетает к стене и бьется головой.

— Аааааа, ты меня убила, — орет она, хватаясь за голову.

А я даю ей подсечку, Даяна улетает в одну сторону, а туфли, слетевшие с её ног, в другую.

— Не смей ко мне прикасаться, — грожу ей пальцем.

Она вскакивает, держась за голову и орет.

А я стою и смотрю на маленькую ростом девочку, с непропорционально большой грудью, худую и злую. На миг мне становится её жалко. Неудачница, которая в этой жизни сама ничего не достигла, а только удовлетворяла желания мужчин. Жизнь шлюхи наложила на неё свой отпечаток: у неё серая кожа, глаза, припухшие, кое-где уже появились морщины, прочертили лицо глубокие носогубные складки, придавая ему недовольный и усталый вид, тусклые волосы. Она устала биться за эту сытую жизнь, ей, наверно, до омерзения надоели все эти члены, которые мужики совали во все имеющиеся у неё дырки. Она ухватилась в Никитоса в надежде, что он пропуск для неё к сытой жизни, к высшему свету, а он всего лишь её использует, как использовал когда-то меня, потому что не испытывает чувств.

— Я буду жаловаться на тебя, — орет она, кривя рот. — Я буду жаловаться Никите.

— Жалуйся, — спокойно говорю я. — Мне жаль, Даяна, что пришлось прибегнуть к силе, но ты своей тупой головой совсем не думаешь, или тебе Никитос велел не пускать меня к детям.

Она отводит глаза в сторону всего на миг. Да, это его приказ. Как это похоже на него.

— Передай ему, что я знаю, почему он не отпускает ко мне детей. Я обнародую это на суде, тогда и посмотрим, чью сторону примет суд, — смотрю ей в глаза и вижу в них растерянность. Может она не знала, что ему на детей выделяют деньги? Неужели считает Никитоса таким замечательным бизнесменом? Неужели думала. Что это он щедро башляет на её хотелки заработанные деньги?

Наивная!

Я вновь толкаю дверь и захожу в детскую. Димка кидается мне на шею, Сема обнимает меня за талию, а к ноге прижимается Настя. Наверное, она уже не помнит меня, просто действует с братьями заодно. Их няня, видимо поняв, что я сильнее, ретируется.

А я провожу весь день с детьми. Это такая радость, такое счастье.

Только поздно вечером, когда уложила детей спать, собираюсь домой. На территорию такси не пропускают, поэтому заказываю к въездной группе. Одеваюсь и спускаюсь с крыльца. Идти недалеко, всего то пять домов, но именно эта часть дороги уже сильно заросла кустами. Странно, что в такой поздний час, никто не включил свет у подъездов. Пришлось идти в кромешной темноте.

Позади меня раздались шаги, но я не обратила на это внимание, мало ли кто идет, как и я, к въезду в коттеджный поселок. Поздно вечером обслуга обычно разъезжалась по домам. Только что-то заставило меня обернуться, и в свете звезд над моей головой просвистел молоток. Не знаю, каким усилием воли я отпрыгнула и завизжала. Молоток просвистел в нескольких сантиметрах от головы, задев мое плечо.

Нападавший дернулся и отскочил в сторону кустов. В ближайшем доме зажегся свет, желтый луч скользнул по асфальту. В его свете я заметила темный силуэт, который убегал в другую сторону.

— Девушка, что случилось, почему вы кричали, — из окна выглянул мужчина.

— На меня напали, — слабым голосом произнесла я и осела на дорогу.

Мужчина выскочил из дома. Он объяснял что-то по телефону. Звук его речи был для меня, как белый шум. В один миг я потеряла ориентацию. В голове шумело, язык прилип к небу.

— Девушка, девушка, вам плохо? — мужчина тряс меня за плечо.

— Мммм, мне больно, — только и смогла произнести я.

— Вы ранены? — тревожно звучал голос надо мной.

— Нет, не знаю.

— Девушка, вы можете встать? Зайдите ко мне, я вас напою чаем, скоро приедет полиция, — продолжал говорить мужчина, силясь поднять меня с асфальта.

— Хорошо, — вяло пробормотала я.

Только мысль, что пролетела кометой в моем мозге, придала мне сил: Надо позвонить Всеволоду.