Эпилог

Роксолана

Прошёл год. Я преподавала в школе, обустраивала квартиру. Мой старший ходил в школу, младшие в детский сад. Район новый, строиться под нужды семей с детьми. Поэтому все рядом, все близко: магазины, садики, аптеки. Моя школа через два дома от моей квартиры. Прекрасные дворы с детскими площадками, скамейками и клумбами. Есть где погулять. Обустраивается прогулочная зона. Мне комфортно тут и хорошо.

Руководство школы подстроилось под мои нужды, мои уроки только в первой половине дня, поэтому я успеваю забрать детей из садика, сделать уроки со старшим. Правда мне пришлось согласиться вести ещё и уроки черчения, но это мелочи.

После нашего разговора с Ремизовым, мы попытались жить вместе. Но у нас это плохо получилось. Его дергали в Москву, он доделывал там какие-то дела, летал то туда, то возвращался обратно. Жил на два дома. Конечно, это не айс, но выхода пока не было.

В один день он взорвался.

— Да сколько можно, это не жизнь! Я так больше не могу! Я хочу нормальную семью!

— Сева, ты чего? — удивилась я.

— Рокси, квартира для нас маленькая, я живу на два дома, дергаясь то туда, то обратно. Хочу нормальную семью, хочу нормально жить. Поехали со мной в Москву. Я построю за городом дом или куплю, большой, чтобы всем было место. Открою, наконец, свою юридическую контору. Давай, собирайся!

И так в июле мы уехали из Екатеринбурга.

Мне было жалко расставаться с друзьями, с городом, который я успела полюбить. Жалко было работу, квартиру я отдала Денису Олеговичу. Пусть послужит в качестве жилья для других девушек, что попали в трудную жизненную ситуацию.

В июне мы расписались, и я стала официально госпожой Ремизовой. Дед очень хотел, чтобы фамилия Измайловых продолжилась. Сыновьям и Настеньке я оставила фамилию своих Прадедов, они у нас Измайловы. Сама же стала Ремизовой, начисто перечеркнув все, что было у меня в прошлом.

Всеволод нашел нам дом с хорошим участком. И пока мы жили в съемной квартире, он вел в доме ремонтные работы. В этот же год он окончательно ушёл в отставку. Открыл свою юридическую контору. И жизнь у нас потекла совсем в другом ключе.

На следующий год мы переехали в новый дом, полностью подстроенный под наши нужды. У нас с Всеволодом родились двойняшки. Мальчика мы назвали Максим, а девочку назвали Стешей.

Наша жизнь продолжилась. Счастливая, шумная, иногда со своими сложностями и трудностями, веселая, кое-где грустная, но совсем другая, чем была у меня до этого. Я познала, что такое счастье, я обрела его, когда обрела семью. Я теперь не одна.

Дед с бабушкой часто приезжают к нам в гости, гостят у нас по неделе, потом уезжают обратно. Мама их так и не простила, и отношения у них натянутые. Не влезаю в их разборки, только молюсь, чтобы когда-нибудь они друг друга простили.

Мы летаем в гости к маме летом. Ездим с ней на море. А мама приезжала к нам и нянчилась с малышами, когда я родила. Я видела, как ночью она сидела над кроватью моих малышек и плакала. Она до сих пор не может себе простить то, что оставила меня новорожденную на скамейке в том злосчастном дворе. Поэтому любую свободную минутку посвящает нам.

Мы пытаемся соединить всю семью вместе. Иногда мама кричит и плачет, ругается с родителями, но Всеволод вновь наводит мосты и всех мирит. Мы хотим всех помирить и сохранить семью одну, общую, где есть бабушка и пра-бабушка, пра-дед, есть я и Всеволод, а еще пятеро наших детей.

Иногда мама шепчет мне на ухо, что завидует мне, ведь я познала все прелести материнства.

Да я и сама себе завидую. Я счастлива.

Никита Переверзин, год назад

Я, как последний дурак, смотрел, как Ремизов выходит из ЗАГСа с моей бывшей женой. Вокруг них кружатся люди, кто-то бросает рис. Моя бывшая в красивом и дорогом платье от французского дизайнера, в бриллиантах. Совсем не та замухрышка, что выходила за меня замуж. Дама и красавица. Вокруг скачут мои дети, сыновья в смокингах, дочка в белом платье в пол, как у мамы, только уменьшенная копия.

А я смотрю, и по щеке бежит слеза. Я все просрал.

— Ну, чего? Погнали дальше квасить, — толкает меня в бок дружбан.

Мы с ним уже третий день не просыхаем. Кто ж знал, что так говено на душе будет спустя год. Все просрал.

Дед, чтоб его черти на том свете на вертеле вертели, большую часть денежек перед смертью раздал фондам. Видимо, страшно стало умирать, много черных дел сделал, решил деньгами вымолить себе место в раю. Отдал деньги церкви, фондам, детским домам. Что осталось, мы с отцом поделили. Но пришли кредиторы отца и отчекрыжили ещё часть. Мне пришлось продать фирмы, остались только офисы в аренду. Сдаю, копеечку имею.

Отец начал пить, проматывать деньги на баб, умер во сне, инсульт, как у отца. За его смертью тоже пришли кредиторы. В общем, остался я у разбитого корыта. Продал дом, машины. Все ушло в никуда.

И вот смотрю на бывшую и понимаю, что не на ту поставил.

Она теперь вся при деньгах, маменька её баронесса, во Франции говорят у неё счет на миллиард, виноградники, недвижимость. В общем, оказалась она богатой теткой.

Чего мне дураку не сиделось на попе ровно? Сейчас бы был богатым рантье. Жил бы во Франции и горя не знал. Теперь все достанется Всеволоду. Тот тоже гусь знатный. Как быстро жене моей мозги запудрил? Она только с разводом разобралась, а он уже тут как тут. И с детьми взял. Если бы мне попалась телка с деньгами, то я бы тоже с детьми взял. Только на меня никто не смотрит, не нужен я никому с пустым кошельком.

Черт! Не везет так не везет.

— Ну, чего ты? Погнали, — толкает меня в бок друг, имя которого я даже не помню.

— Погнали.

И мы едем в бар, где нас уже ждут бутылка вискаря и хостесс. Она всегда с нами, сидит вместе и пьет, развлекая беседами, в этот миг я чувствую себя вновь на коне.

— Сегодня Розочки нет, — улыбается нам девочка при входе, — но мы найдем вам хостесс не хуже.

Я лишь киваю. Мне любую, главное разговорчивую.

Разливаем вискарь по стаканам со льдом, и я слышу знакомый голос.

— Сегодня я буду вашей хостесс, — от этого голоса мурашки бегут по рукам, и я поднимаю взгляд. — Никита?

— Даяна! Вот так встреча, — и начинаю ржать. — Мы с тобой оба в глубокой яме. Ты поняла. Никто! Звать нас никак!

Она бледнеет, но садится за стол и наливает стакан.

Проснулись мы у неё в квартире. В той квартире, которую я ей и подарил.

Хмурое утро. И два человека без будущего в одной постели.

Люсинда

Это было страшно только первые дни. Потом привыкаешь. Побудка, быстро умываешься в холодном туалете. Потом построение. Ведут в столовую жрать. Едой это назвать трудно. Затем работа. В основном мы шьем. Некогда холеные руки все обветрили, возле ногтей заусеницы. На подушечках пальцев мозоли. Холодно, не в бараке, на душе холодно и пусто. Товарки все пытаются поддеть, зовут «холеная», а мне страшно, потому что там, за стенами тюрьмы у меня ничего не осталось.

Адвокатишка обманул. Те деньги, что мне заплатил Переверзин за развод, он с моих счетов увел. Переверзин сдох. Крыши над головой нету. Мне некуда идти, когда я выйду из тюрьмы. С клеймом зэчки на работу не возьмут, жить негде, пенсию не заработала. Остается только петля.

Пыталась связаться с Кукушкиной. Пришло официальное письмо, что Георгина почила по неизвестным причинам.

Все мертвы. Сын, муж, Георгина, видимо, настала моя очередь.

Конец