Глава 63

Поднимаюсь по лестнице, прикладывая неимоверные усилия, за мной идет Лиля, она помогает преодолеть ступени в дом и пересечь холл. Молчит, задерживается у двери, я не приглашаю войти.

– Лео скоро придет. Может, что-то принести? У меня есть бутылка вина.

– Я хочу остаться одна, – закрываю дверь.

Оставляю куртку у входа, скидывая перчатки и шапку сверху – нет сил дойти до гардеробной. Да и нужно ли?

Присаживаюсь на край кровати, не сводя взгляда с двери.

Жду шаги.

Испытываю нестерпимую жажду, сглатываю тугую слюну, я не успела позавтракать, выпить чаю. Умылась и побежала с Ником на улицу.

Ник…

Воспоминания проходят по лицу мелкими разрядами тока, а в глазах – темными пятнами.

Схватившись рукой за раковину, второй набираю воду и жадно глотаю.

Напившись, чувствую прилив сил, сознание чуточку проясняется.

С опаской выглядываю в окно: мужчины закончили разговор, Лео принимает протянутую руку, пожимает и разворачивается к дому.

Вскидывает голову, ловит мой взгляд.

Я не слышу шагов в коридоре, щелчок дверной ручки проходится обжигающей волной по всему телу.

– Дашь мне еще десять минут? – Лео делает шаг вглубь комнаты. Невольно отступаю, упираясь спиной в прохладу стекла. Он кривится, сжимает кулаки, медленно идет в ванную, глядя перед собой, чуть ссутулившись. Капли стекают по обнаженной спине, плечам, штанины почти до колена впитали снежную кашицу, оставляя грязные следы на покрытии.

Опускаюсь в кресло. Звуки льющейся воды успокаивают, к ним прибавляются щелчки ножниц.

Чего я жду?!

Тишина заставляет распахнуть глаза. Мужчина напротив меня сидит на углу кровати. Абсолютно чужой – незнакомец.

– Даже лицо чужое, – рассматриваю гладко выбритые подбородок и щеки. Если не отводить взгляда от темных глаз, словно ничего не изменилось. – Сколько тебе лет?

– Может, начнем с чего-то другого? – А голос родной, он не изменился. Я невольно улыбаюсь, слыша приятный тембр и прикрываю глаза.

– Нет, – качаю головой. – Сколько?

– Без одного дня четыреста.

И хочется смеяться, громко, безумно, запрокинув голову. Четыреста…

– А я еще волновалась о разнице в двадцать шесть лет.

– Я старший в семье. Арнар младше на шестьдесят четыре года, Вела – на сто шестьдесят семь лет. Наши родители живы. Возможно, они прибудут на юбилей. Мать никак не простит выбор Элеоноры – дочери Велы. Ее парой оказался вампир, – пояснил, по привычке поглаживая бороду. Рука зависает в воздухе, проходит по гладкому подбородку, а Лео кривит губы на свой же жест.

– Сколько ей лет? Элеоноре.

– Сорок восемь. Она была человеком, но после рождения младшей Эли Александр обратил свою пару.

– В вампира? – уточнила.

– В вампира.

– Что будет с девочкой? Лесей. Это нормально – забрать ребенка из семьи?

– Нет, забрать – не нормально. И никто не отдаст свое потомство. Но девочка признала в племяннике пару, она больше не принадлежит отцу и их стае, Леся одна из нас.

– Из вас. – Мысли мечутся в голове. – Оборотней?

– Нет, одна из нас, – обводит рукой. – Долина – наш дом. Оборотней и людей. Леся теперь член нашей стаи.

– А вампиры?

– Мы предпочитаем жить отдельно. Два сильных хищника не умеют сохранять мир.

– Ты здесь… главный?

– Альфа.

– Альфа. – Да, я слышала в разговоре такое обращение к Лео. – А кто я?

– Ты моя пара. Пара – смысл жизни любого волка. Мой смысл жизни. Моя семья. Часть моей души. Мы ждем столетиями, чтобы встретить того, рядом с кем становишься сильнее, рядом с кем обретаешь спокойствие, и только с парой мы можем завести потомство. Волк никогда не причинит вреда своей избраннице, не изменит, не предаст, не поднимет руку… – Его глаза горят, я ловлю всполохи неестественного свечения, что раньше принимала за игру света.

– Ты мне солгал, когда сказал, что не встречался с Германом? Так ведь? Лео? Милосердов не попадал в аварию, как мне рассказала мама? Это был ты? Да? Не молчи.

– Да, я, – расставляет шире ноги и склоняется ко мне. – Я, Женя. И ему повезло, что он остался жив, обезумел быстрее, чем я свернул ему шею. Тебе его жаль?! – А я теряюсь от тона, каким говорит Лео, от поставленного вопроса. – Неужели жаль?!

– Нет, – выкрикиваю в лицо. – Мне не жаль. И это, наверное, ужасно, – растерянно прислушиваюсь к своим чувствам: жалости среди них нет.

– Это нормально. Мы живем по другим законам, не тем, что живут люди. Мы не сохраняем убийцам жизнь, не кормим их, не лечим и не выпускаем потом на свободу. Не щадим тех, кто применяет силу к женщинам, к потомству. А за свою пару любой из нас убьет не задумываясь.

– Но ты же задумался, не убил.

– Милосердов лишился разума быстрее жизни. Наши законы жестоки по человеческим меркам, но справедливы.

– Ты меня тоже хотел обратить? – судя по выражению лица, я сказала глупость.

– Оборотнем можно только родиться.

– Тогда я не понимаю. Почему я? Тебе нужна такая же, как ты. Кто сможет прожить не одну сотню лет. Я ведь умру, сколько мне еще отведено? Двадцать, тридцать лет? Даже если пятьдесят, я буду дряхлой старушкой, а ты останешься таким, какой есть.

– Не умрешь.

– Умру, Лео. Все люди умирают.

– В нашу первую ночь я разделил с тобой жизнь.

– Что? – Болезненный смех срывается с губ.

– Я разделил с тобой жизнь. Ты будешь жить вечно. Это несложный ритуал, который проводится в полнолуние.

Закрываю ладонями лицо и сильно надавливаю пальцами на глаза, до белых мушек.

– Прямо сейчас могу спрыгнуть с крыши и со мной ничего не будет?

– Не вздумай! Так это не работает. Это не бессмертие, а гарантия молодости. Оборотень может разделить жизнь с кем-то из смертных. Так сделали Ар и Лиля, так сделал я.

– Я! Что еще ты сделал, о чем я не знаю? Ты просил меня довериться! А что сделал сам?! Собирался говорить, кто ты? Что правда, Лео? Я смотрю на тебя и вижу чужого человека, – замолкаю и только сейчас осознаю. – Я могу выносить волка?

– Волчонка, – поправляет. – Можешь, это нелегко, но возможно.

– Как Лиля, да? Она же человек?

– Да.

– И ты говоришь об этом только сейчас?! – Мое тело отказывается подчиняться, оно ходит ходуном от пульсирующей боли в солнечном сплетении. Боли, выбивающей кислород, стягивающей грудную клетку и мешающей получить требуемый глоток воздуха. – Тогда, когда я уже могу быть беременна! И наш ребенок пройдет через все, что я сегодня видела?! Через ад?! Его будет выворачивать. Корежить. Ломать. Господи…

– Тише.

Взмываю в воздух. Бьюсь в мужских объятиях.

– О подобном надо предупреждать заранее. Заранее. Как о склонности к сахарному диабету.

– Тише. – Мужские руки пеленают, не давая бессмысленно метаться в истерике. – Первый оборот самый болезненный. Все волки его проходят.

– Волки! Именно! Я не волк, я человек! Я не хочу, чтобы мой ребенок мучился. Не хочу. – Тепло мужского тела успокаивает, окутывает. Расслабляюсь, вишу безвольной куклой, прижавшись щекой к мужской груди. Меня гладят по голове. – Я не смогу, – прикладываю усилия, упираясь ладонями в грудь.

– Все будет хорошо. – Слышу дрожь в мужском голосе и сглатываю тугой ком.

– Я могу уйти? – Слова обжигают мое горло. – Или…

Объятия становятся крепче – мышцы наливаются сталью, сдавливают, причиняя боль.

– Я не буду удерживать, – резко отстраняется, забирая тепло.