Глава 37. Хорошо когда мама есть.

Лиза

Знаю, что Феликс злится из-за того дерева, которое изувечило его мерседес, но старательно держит улыбку. Для меня держит. Все вокруг явно переживают за меня, и мне уже неловко. Особенно от поведения Богдана, который этим утром так трогательно извинялся передо мной... И неважно, что Варя пинками его пригнала и стояла за углом, подслушивая и переживая, чтобы Богдан всё сделал правильно.

В общем, я начала реветь и из-за его извинений тоже.

А потом Феликс забрал меня в сад, и я немного поплакала на его плече. Мне кажется, я за всю жизнь столько не рыдала, как за последние сутки.

– Мам, мы подъезжаем, – говорит Феликс в трубку.

Начинаю беспокойно ёрзать и пялиться в окно, высматривая дом его родителей.

Этот? Или, может быть, этот?

Тормозим мы возле огромного коттеджа, возвышающегося за высоченным забором. Хочется присвистнуть.

Нет, моя бабушка никогда не бедствовала, дедушка оставил хорошее наследство после себя, но... всё же мы не жили, как Монстровы. И как Егоровы тоже.

Ворота открываются, мы въезжаем во двор и останавливаемся под большим навесом.

– Отца нет, – говорит Феликс, откидываясь на спинку кресла. – Ты, главное, не нервничай. Мама у меня классная.

Он говорил мне уже про отца, который сейчас отсутствует. И сто раз просил не нервничать. Но я вижу, что он нервничает и сам.

– Маму я коротко ввёл в курс дела насчёт поездки в Москву, – продолжает он. – И попросил ничего с тобой не обсуждать. Понимаю, что тема твоей бабушки и внезапно ожившей матери не самая приятная.

– Феликс, всё нормально. Я не сахарная, – заверяю его.

Но вряд ли он мне верит, ведь я уже показала ему, как сильно могу расклеиться.

Выходим из машины, берёмся за руки и крепко переплетаем пальцы. Феликс улыбается и заявляет, глядя на меня с прищуром:

– Ты выйдешь за меня?

Закатываю глаза, потом отвечаю:

– Нет.

У нас это что-то типа игры. Он делает мне предложение, я отказываюсь. Он считает, сколько раз я отказала.

– Тринадцать, – бормочет Феликс, потянув меня за собой. – На двадцатый раз будет юбилей.

– Юбилей будет на пятидесятый раз.

– Ты не откажешь мне пятьдесят раз, Лиз, – заявляет самоуверенно. – Примешь моё предложение очень скоро.

Я готова принять любое его предложение, но... брак?! Это слишком рано. Мне кажется, Феликс сильно торопится. А ещё он ведь хочет жениться на мне, чтобы меня не выдали за Сабурова. И это меня совсем не устраивает.

Дверь дома распахивается, и на крыльцо выходит женщина. Первое, что я вижу – рыжие волосы. Густые, медные... Как у меня. Точно такой же оттенок. Это настолько неожиданно, что я торможу посреди двора.

Я видела его маму на фотографиях в домике в горах. Но фотографии не могут передать всей красоты этой женщины.

Феликс тянет меня за руку.

– Мам, это Лиза.

Марина Викторовна Егорова спускается по ступенькам. На ней простое льняное платье, никаких каблуков, никаких украшений, кроме тонкого обручального кольца. На загорелом лице – россыпь веснушек. И улыбка такая широкая, что хочется улыбаться в ответ.

– Господи, какая красивая, – говорит она, глядя на меня.

Подходит к нам и вместо рукопожатия обнимает меня. Крепко... и очень тепло.

У меня перехватывает горло. Потому что меня так никто никогда не обнимал. Бабушка не обнимала. Вообще. За всю жизнь – ни разу. А эта женщина, которая видит меня впервые, прижимает к себе так, будто очень меня ждала и очень мне рада.

– Мам, ты её задушишь, – говорит Феликс.

– Тихо, – отмахивается Марина Викторовна, не разжимая рук. – Дай мне минуту.

Потом отстраняется, берёт меня за плечи, рассматривает. А я рассматриваю её и подмечаю, что у Феликса её глаза.

– Здравствуйте, Марина Викторовна, – выдавливаю я.

– Марина. Просто Марина, хорошо? Пойдёмте в дом, я чайник поставила.

Феликс коротко сжимает мою руку, и мы идём следом за его мамой.

Внутри – просторно, светло, но без этого музейного холода, который был у бабушки. Видно, что здесь живут. В гостиной – огромный диван, заваленный подушками, на журнальном столике – раскрытая книга корешком вверх. На кухне – какие-то бумаги, чашка с недопитым чаем.

– Голодные? – спрашивает Марина и тут же грозит нам пальцем: – Вот только попробуйте сказать «нет».

Мы ели чуть больше часа назад, но, переглянувшись с Феликсом, говорим, что голодны.

– Вот и славно, – улыбается она. – Сейчас быстренько накрою на стол. А ты, Феликс, покажи пока Лизе дом.

Я хочу возразить, хочу остаться помочь ей на кухне, но Феликс уводит меня прочь.

– Пойдём, покажу тебе свою комнату, – криво ухмыляется он. – Кстати... Чтобы ты была в курсе: ты – первая девушка, которую я привёл домой. Моя комната девственна в этом плане.

Хихикаю, прикрыв ладонью рот.

Мы направляемся к лестнице, когда я внезапно замечаю портрет на стене. Старый, написанный маслом, в тяжёлой раме. Мужчина в тёмном мундире с золотым шитьём. Лицо породистое, скулы острые.

– Это кто? – притормаживаю возле портрета.

Феликс останавливается рядом. Стоит, засунув руки в карманы штанов.

– Прапрапра... Не помню, сколько «пра». Князь Егоров. Пётр Алексеевич. Восемнадцатый век.

— Князь? — переспрашиваю, думая, что ослышалась.

— Ну да. У отца вся родословная задокументирована. Старинный дворянский род, есть герб, записи в архивах. Отец этим... увлекается.

Говорит буднично. Как про погоду.

– Подожди. То есть ты...

Я смотрю на портрет, потом на Феликса. Скулы те же. Один в один.

– Ты что, княжеских кровей?

– Ну, технически – да. Но это ничего не значит в современной России. Просто история семьи. Отец гордится, дед гордился. Я отношусь спокойно.

– Спокойно, – повторяю я.

– А что мне, корону носить? – усмехается.

Стою перед портретом мужика из восемнадцатого века и пытаюсь уложить в голове, что мой... парень – потомок князей. Мой парень, который гоняет на эндуро и зацеловывает меня так, что трудно дышать – из княжеского рода!

Вот это да...

– Пойдём, покажу свою комнату.

Он тянет меня дальше, и мы поднимаемся на третий этаж. Комната у него просторная, с огромным окном во всю стену. На боковой стене – полка с кубками и медалями. Их много. Реально много. И не только эндуро-кубки, как я ожидала увидеть. Там ещё и плавательные.

– Ты плавал? – спрашиваю удивлённо.

– Лет до пятнадцати. Кандидат в мастера. Потом забросил – эндуро затянуло.

– Почему бросил?

– Сложно было совмещать с закрытой школой.

Подхожу ближе, разглядываю медали. На полке ниже – фотографии. Мелкий Феликс в плавательных очках на бортике бассейна. Потом постарше с питбайком. И подросток – с Богданом. Оба в грязи по уши, скалятся, глядя в камеру.

– Милый был мальчик, – бормочу я.

– Был? – переспрашивает он сзади тихим и низким голосом.

Не успеваю ответить, как он разворачивает меня за плечи и прижимает спиной к стене. Прямо между полкой с кубками и дверью. Рука ложится мне на шею, большим пальцем задевая подбородок. Наклоняется, и я забываю, что хотела сказать.

Целует медленно. Как будто у нас есть всё время в мире. А у нас нет. Нас мама его внизу ждёт.

– Феликс, – пытаюсь отвернуть лицо. – Феликс, ну...

– Что?

– Твоя мама. Внизу. Сейчас поднимется.

– Не поднимется.

Снова целует. Глубже. И я всё-таки отвечаю, потому что не ответить невозможно. Его рука сползает с шеи на талию, притягивает ближе. Другой он упирается в стену над моей головой.

– Феликс, – выдыхаю ему в губы, – неудобно же. Реально.

– Что неудобно?

– Всё! Первый раз в доме... Мама твоя тут... А мы...

– А что мы?

Ехидно улыбается, не отрываясь от моих губ. И целует ещё. Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он не двигается.

– Феликс! Твоя комната так и останется девственной, понял?!

– Ну ладно, ладно.

Поднимает руки, отступает на шаг. Но глаза у него смеются. А у меня щёки горят. Поправив волосы, одёргиваю футболку.

– Всё, пошли вниз.

Вылетаю из комнаты. Феликс догоняет.

– Лиз.

– М?

– Выйдешь за меня?

– Нет.

– Четырнадцать, – довольно констатирует он и тянет меня дальше.

За обедом его мама не задаёт мне ни одного неудобного вопроса. Ни про семью, ни про бабушку, ни про то, как мы с Феликсом познакомились. Расспрашивает про другое – что люблю читать, какую музыку слушаю, была ли когда-нибудь в Москве. Я отвечаю, постепенно расслабляясь. И ловлю себя на том, что мне здесь хорошо. Просто – хорошо. Спокойно.

Феликс сидит рядом. Ест много, говорит мало. Смотрит, как мы с его мамой разговариваем, и у него такое лицо... Довольное.

– Марина, спасибо, – говорю, когда она подкладывает мне на тарелку ещё кусок запеканки. – Очень вкусно.

– Ешь давай. А то худющая такая.

Феликс под столом сжимает мою руку. А я думаю: вот что бывает, когда мать – есть.

– Насчёт машины, мам: Остап заедет завтра и отгонит знакомым в автосервис. Ты сама как без тачки будешь? Может, кого из пацанов попросить тебя отвезти-привезти? Если куда надо будет.

Она отмахивается.

– Я умею вызывать такси. Вы, главное, благополучно доберитесь. И обязательно позвоните, как будете на месте.

– Ну это само собой, – кивает Феликс.

Время уже близится к полудню, и нам пора бы уезжать. Но мы ещё целый час пьём чай с конфетами и болтаем о чём-то несущественном, обычном, но интересном. Мама Феликса вообще очень интересная женщина.

Когда прощаемся на улице, я слышу, как она говорит негромко сыну:

– Надеюсь, её мама за все эти годы осознала то, что сделала.

Да, я тоже на это надеюсь. Ох, как же я сильно надеюсь, что мама любила меня все эти восемнадцать лет. И что у неё была очень веская причина не возвращаться в мою жизнь.