ГЛАВА 37

Оля замирает. Даже Богдан, словно почувствовав напряжение, перестаёт шуметь.

— Дим, — она качает головой, — не надо. Не начинай...

— Я не слепой, Оль. Я же вижу, как он похож на меня. Те же глаза, тот же подбородок... Даже смеётся так же.

Пока Оля переодевается, мы с Богданом устраиваем целое представление в гостиной. Он, конечно же, Человек-паук — бесстрашный супергерой. Я — коварный злодей, который хочет захватить мир.

— Ты не победишь добро! — кричит он, запуская в меня диванной подушкой.

— Ха-ха-ха! — картинно хохочу я, уворачиваясь. — Никто не остановит злого доктора...

И осекаюсь. Доктора. Сколько лет прошло, а прошлое всё ещё преследует. Та клиника, те осмотры, тот вечер, когда всё изменилось...

— Дим? — голос Оли вырывает меня из воспоминаний. — Ты в порядке?

Поворачиваюсь и теряю дар речи.

Она переоделась в чёрное платье — простое, но идеально подчёркивающее фигуру. Волосы рассыпались по плечам медным водопадом. А новая сумочка добавляет образу какой-то особый шик.

Я начал приезжать всё чаще. Придумывал любые предлоги — деловые встречи, командировки, проблемы на работе.

Когда Богдан был в садике, мы с Олей теряли голову. Я приезжал рано утром, она встречала меня в шёлковом халате, из-под которого виднелось кружевное белье. Её волосы пахли персиками, кожа — мёдом. Она умела сводить с ума одним движением, одним взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Знаешь, — шептала она мне в шею, пока я покрывал поцелуями её ключицы, — иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет.

Мы занимались любовью везде — на кухонном столе, на старом диване, прямо на полу. Каждый раз как в последний, каждый раз — до звёзд перед глазами.

Она была как наркотик — я знал, что это убивает меня, разрушает всё, что я строил годами, но не мог остановиться. Её тело, её стоны, её страсть — всё это затягивало как омут. В её объятиях я забывал обо всём — о Вере, о работе, о чувстве вины, что грызло изнутри.

А потом... потом возвращалась реальность.

Я смотрел на часы, торопливо застёгивал рубашку, придумывал новую ложь для жены. И корил себя за то, что не могу сделать выбор.

Но Оля... Она стала моим наваждением, моим личным адом и раем одновременно. Я понимал, что должен прекратить это безумие, но каждый раз, когда видел её, все благие намерения рассыпались в прах.

Однажды, после особенно страстного вечера, я стоял у окна её спальни, глядя на серое небо и … глухую стену дома напротив.

Квартира, в блеклом свете сумерек, казалась особенно убогой — обшарпанные обои отклеивались по углам, на потолке расползлись жёлтые разводы от протечек, линолеум протёрся до дыр.

Оля расслабленно лежала на кровати — рыжие волосы на белой подушке как языки пламени, на шее следы от моих поцелуев. Такая красивая... и такая неуместная в этих декорациях дешёвой съёмной квартиры.

В соседней комнате сопел Богдан. В детской все стены были увешаны его рисунками — яркими, живыми. На большинстве из них — мама и какой-то высокий человек, который подозрительно похож на меня.

Что-то внутри меня надломилось.

— Оль, — я присел на край кровати, провёл пальцем по её обнажённому плечу. — Давай я помогу с ремонтом? Или с мебелью... Богдану нужна нормальная кровать, письменный стол.

Она открыла глаза — такие зелёные в мягком свете, что захватывало дух.

— Мне не нужен ремонт, Дим. Мне нужен дом. Настоящий дом, понимаешь? Где мой сын сможет бегать по коридору, не боясь разбудить соседей. Где у него будет своя комната с окнами в парк, а не в бетонную стену. Где...

Она осеклась, закусила губу:

— Прости. Я не имею права требовать.

— Имеешь, — я притянул её к себе, зарылся носом в пахнущие сном волосы. — Ты имеешь право на всё. Ты и Богдан.

— Тогда купи мне квартиру, — она подняла голову, посмотрела прямо в глаза. — Нормальную, в хорошем районе. Я устала, Дим. Устала жить как бомж, переезжать каждый год, когда хозяева поднимают цену. Устала видеть, как мой ребёнок завидует друзьям из садика, у которых есть свои детские и игровые площадки во дворе.

Её слова резко отрезвили меня. А ведь правда — я покупаю дорогие подарки, но что толку? Это всё мишура, попытка откупиться от вины. А им нужен дом. Просто свой дом.

— Квартира... — слово повисло в воздухе тяжёлым камнем.

Перед глазами промелькнули цифры. Немаленькие цифры. И где-то на периферии сознания — лицо Веры, когда она узнает о таких тратах.

Оля словно читала мои мысли:

— Я понимаю, это огромные деньги. Я могла бы частично... — она запнулась. — У меня есть небольшие сбережения от преподавания йоги.

Я горько усмехнулся. Её «сбережения» — это копейки по сравнению с реальными ценами на недвижимость. Господи, да как она вообще выживает на эти гроши?

А в голове уже крутились варианты. Можно продать акции. Или взять кредит... Но как, чёрт возьми, объяснить всё это Вере? У нас общий счёт, она видит все крупные транзакции.

«Милая, я тут решил купить квартиру любовнице и своему внебрачному сыну. Ты же не против?»

— Дим? — голос Оли вырвал меня из размышлений. — Забудь. Я не должна была просить.

Она отвернулась к окну, обхватив себя руками, будто пытаясь защититься.

— Я просто дура, — прошептала она. — Размечталась. Решила, что раз ты даришь дорогие сумки...

— Оль...

— Нет, правда, — она резко встала, принялась собирать раскиданную по полу одежду. — Я же понимаю — ты женатый человек. У тебя своя жизнь, свои обязательства. А я... я просто любовница, которая зачем-то возомнила...

Я схватил её за плечи, развернул к себе:

— Прекрати! Ты не просто любовница!

Я заткнул её поцелуем. Грубо, яростно, прикусив губу. Она ответила с той же страстью — в этом вся Оля, она никогда не умела делать что-то вполсилы.

— Не смей, — прорычал я, оторвавшись от её губ. — Не смей даже думать так. Хочешь квартиру? Хорошо! Будет тебе квартира.