14. Не сто́ит

— Так, девочки-красавицы, мне на вашу палату жалобы приходят! — с добродушной улыбкой и хитрющими глазками в широкой оправе для очков, Ефим Захарович зашел к нам сразу после завтрака. — Вот, ты, Казаковцева, почему про таблетки забываешь? Мариночка уже устала тебе напоминать про них! Или ты, Бугаева, опять курила, да? Нет, ну на себя наплевать, так зачем малыша травишь? А про тебя, Миронова, я даже говорить не хочу! Который день не ешь? И опять к каше не притронулась! А мы с тобой как договаривались, помнишь? Ты ешь, а я отменяю капельницы. Ну, видимо, опять придется тебе часами с иголкой в руке лежать.

Каждое утро в больнице начиналось с обхода Ефима Захаровича. Если бы у меня был дедушка, я бы хотела, чтобы он был похож на него. Всегда веселый, неунывающий и очень добрый — именно таким и был наш лечащий врач. Несмотря на солидный возраст и богатый опыт за плечами, он возился с нами, как с маленькими, помогая вернуть не только физическое здоровье, но и любовь к жизни.

— Ефим Захарович, да не курила я! Ей Богу, не курила! Поклеп на меня наводите! — завозмущалась моя соседка по палате.

— Ты, Машенька, не передо мной оправдывайся. Мне то что? Ты у малыша своего потом прощение вымаливать будешь, коли гипоксия у него разовьется. Тьфу, типун мне на язык! — мужчина символично сплюнул через левое плечо и подошел ко мне.

— Миронова, вот что мне с тобой делать, а?

Тихонько пожала плечами и посмотрела на него. Что тут можно было поделать? В больнице я лежала уже четвертые сутки. Угроза давно миновала, да и анализы были все в полном порядке. Что нельзя было сказать обо мне. В тот вечер во мне что-то сломалось и перестало работать. И это что-то — мое сердце. Оно онемело. Мне не было больно, не хотелось плакать, мне вообще ничего не хотелось. Даже жить. И именно это больше всего беспокоило Ефима Захаровича. Его обычные фразы, которые помогали другим, на меня не действовали совершенно.

— Там внизу уже с самого утра дежурит твой рыцарь, опять не выйдешь?

Покачала головой и опустила взгляд.

Уже четвертый день я сознательно избегала встречи с Лероем, хотя и понимала, что это было глупо и по-детски. Я подвела его. Сильно. Подставила перед отцом. О том, как он крушил стены в тот день, что меня привезли, по отделению ходили легенды. Я обещала ему не врать, но солгала. Обещала не делать глупостей, не подводить, не убегать. Но… И эту его злость я понимала очень хорошо и боялась даже просто смотреть ему в глаза. Но больше меня страшило другое. Он был прав. Во всем. С самого начала предупреждая о Тимуре. А я не верила. Дура!

Но Лерой не отступал: каждый день дежурил возле приемного покоя и даже старался вести себя тихо и примерно… Правда, в том была заслуга дяди Васи, местного охранника, который ни раз и ни два в первые дни вызывал наряд полиции к бушующему Лерою.

Конечно, он пытался мне звонить и писать, а палата была заполнена цветами и фруктами. Только телефон мой последние пару дней был отключен, цветы медленно увядали, а фрукты я раздала девчонкам.

Первые дня два я безотрывно смотрела на экран своего телефона, до последнего надеясь, что Тимур позвонит, скажет, что погорячился и извинится. Только этого так и не произошло. Зато на второй день, проходя мимо комнаты отдыха, где по вечерам пациенты могли посмотреть телевизор, краем глаза увидела выпуск местных новостей, в котором речь шла о Федоре Черниговском. В тот день состоялся суд. Ему досталось сполна даже при том, что я не стала давать показания против него, против деда собственного сына… Тогда же корреспондент и обмолвился о состоявшейся свадьбе Тимура. Он не обманул. Вот только легче от его правды не стало.

— Ладно, прячься! — рассердился Ефим Захарович, вырывая меня из пучины воспоминаний, правда, тут же отошел. — А давай сделку заключим, а, Миронова? Я дядю Васю уговариваю его еще попридержать денек, а ты съедаешь весь обед. Как тебе? Только смотри мне, чтоб без обмана! А то выпишу и точка!

Посмотрела на него и слегка улыбнулась.

— Я все съем, обещаю

— Ладно, Миронова, договорились, — вздохнул Ефим Захарович.

Он уже собрался пойти в следующую палату, дошел до двери, но на пороге остановился и окинул меня печальным взглядом.

— После обеда со мной пойдешь, готовься.

Что имел ввиду доктор и к чему мне нужно было подготовиться, я не поняла, а потому благополучно забыла про его слова. В обед, как и обещала, я немного поковыряла котлету и даже попробовала борщ, но дальше двух ложек дело так и не пошло. А после, когда больным по распорядку дня полагалось отдыхать, Ефим Захарович вновь пришел к нам в палату и, протянув мне байковое одеяло с огромным больничным штампом, велел следовать за ним.

— Куда мы идем? — кутаясь в клетчатое одеяло и спускаясь по лестнице все ниже и ниже, уже минуя первый этаж, поинтересовалась я.

— В соседний корпус, Ксюша. По улице оно, конечно, быстрее, но декабрь нынче морозный выдался, боюсь, заморожу тебя, — открыв перед моим носом очередную дверь, ответил доктор.

— Зачем нам туда?

Я точно не знала в какой именно корпус вел меня Ефим Захарович, но ближайшим к нашему стояло здание роддома.

— Почти пришли, сейчас все сама увидишь.

Миновав несколько узких и длинных коридоров, слабо освещенных тусклыми светильниками и похожих больше на бомбоубежище, нежели на больничные проемы, мы вновь вышли к лестнице. Поднявшись на третий этаж, мы уткнулись в массивную металлическую дверь, надпись на указателе которой гласила, что мы добрались до реанимации новорожденных.

— Зачем нам туда? — дрожащим голосом спросила врача.

— За этой дверью, Ксюша, лежат малыши, которым не повезло. Кто-то родился намного раньше срока, кто-то с серьезными отклонениями. Жизнь каждого из них прямо сейчас висит на волоске. Даже если мы, врачи, сотворим чудо и сохраним им жизнь, поверь, никто не ручается, что эту жизнь они проживут полноценно. Кто-то из них так и не сможет ходить, кто-то уже до года перенесет ни одну операцию, кто-то так и не научится читать или не сможет слышать. Это очень страшно, Ксюша. Очень. Страшно каждый день видеть этих малышей и переживать за каждого из них, но знаешь, что еще страшнее?

Ефим Захарович посмотрел на меня, а я, сквозь проступающие слезы, покачала головой.

— Самое страшное — смотреть в глаза их матерям и видеть, как во многих угасает надежда и сама жизнь. Но даже тогда ни одна из них не опускает руки. Любая из этих женщин сейчас с радостью бы поменялась с тобой местами, лишь бы ее ребенок был здоров. А ты? Что делаешь ты? Жалеешь себя? Совершенно забывая о том, что ты уже в ответе не только за себя.

Мужчина открыл дверь и собрался войти, но я как будто окаменела.

— Я не пойду туда, — прошептала ему.

— Отчего же? — Ефим Захарович пристально посмотрел на меня. — Я хотел познакомить тебя с Олей. Ее девочка родилась на шестом месяце, потому что муж Оли часто выпивал и порой срывался на своей жене. Сколько бы родные не убеждали девушку, что жить с таким человеком опасно, она всегда находила для него оправдания и продолжала терпеть и надеяться, что в один прекрасный момент все изменится. И этот момент наступил, Ксюша… Сначала он отмутузил ее до полусмерти, а потом ушел к другой. Олю доставили к нам в крайне плачевном состоянии, но все о чем она просила, это спасти ребенка. К сожалению, она вспомнила о своей девочке не тогда, когда все вокруг просили ее одуматься и бежать от этого монстра, а когда уже было поздно! Уже месяц она практически живет здесь, чтобы быть рядом с дочкой, которая выжила вопреки всем прогнозам врачей. Но мы до сих пор не можем пообещать Оле, что легкие ее девочки смогут функционировать самостоятельно. Ты думаешь, Оле не больно сейчас? Думаешь, она не винит себя за прошлое? Или, может, ты думаешь, что и сейчас она находит оправдания мужу-алкоголику? Нет, Ксюша, нет! Она кусает локти и молится всем богам, чтобы ее ребенок просто был жив! А я тебя прошу здесь и сейчас — не повторяй ее ошибок! Ни один мужчина на свете не стоит детских страданий! Ни один! Ты поняла меня?

— Да, — глухо ответила доктору и шмыгнула носом.

Обратно мы шли в тишине. А после я все же спустилась к Лерою.