15. Чертовы психи

Тимур

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​

Смотрел в сторону деда и ничего не понимал. Это же мой дед! Самый родной, любимый и единственный близкий человек за всю мою жизнь. Не было никого и никогда дороже него. Врал самому себе. Сейчас понимал, что врал. Было. И от прошедшего времени начало подташнивать. Амиров оказался прав: я все разрушил сам.

Дед размеренно повернулся. По глазам видел — не ожидал! Он, сука, был уверен, что я никогда ничего не узнаю. Смотрел в такие некогда родные глаза и мотал головой. Тишина. А я так хотел, чтобы он все объяснил, чтобы сказал, что я все не так понял. Но старик напротив молчал. В глазах не было ни сожаления, ни жалости — ничего! Чернота и пустота!

— За что? — все, на что хватило сил.

— Давай вернемся к гостям, Тимур, — как ни в чем не бывало ответил тот и шагнул ближе.

— За что? — на изломе проорал я.

Дед подошел вплотную и цинично улыбнулся.

— Ты здесь ни при чем, Тимур. Просто у каждого своя вендетта.

— Вендетта? — взорвался я. — Кому ты мстил? Мне? Ксюше? Горскому? Кому, блядь? И почему такой ценой?

Но старик ничего не ответил, просто прошел мимо и вернулся к гостям с улыбкой и наигранной радостью, пока я медленно умирал в этом чертовом дворе, не чувствуя ледяного ветра и скрипучего мороза.

— Амиров? — позвал парня.

Тот стоял возле входа в больницу и курил. Найти отделение, куда еще утром отвезли Ксюшу не составило большого труда. Сложнее было другое: я не знал таких слов, способных хоть как-то искупить мою вину перед ней. Нет. Перед ними.

— О! Сам Черниговский тут, — съязвил Амиров. — Какого лешего приперся?

— Как она?

— Как она что? Лежала на долбаном ледяном полу? Загибалась от боли? Или пересохшими губами шептала, что ненавидит тебя? Что Тимур?

Он бил в самую цель. Каждое его слово достигало эпицентра боли и разрывало меня напрочь. Я заслужил.

— Как она сейчас? — перешагнув через жгучее желание схватить того за грудки и вдарить головой об асфальт, смиренно спросил его.

— Хреново, Тимур! Хреново! — с отчаянием в голосе ответил Амиров. Я был уверен, что ему говорить со мной было не намного приятнее, чем мне с ним. Но сейчас у нас была одна беда на двоих и он это понимал.

— К ней можно?

— Нет! Она никого не хочет видеть.

— Даже тебя?

— Какой же ты, Тимур, идиот! — выбросив окурок, Амиров схватился за голову. — Причем здесь я? Причем? Она к тебе приехала! От меня сбежала, чтобы тебе все рассказать. А ты? Что сделал ты— огромный, здоровый бугай хрупкой, почти прозрачной девчонке!

Амиров шагнул назад и, навалившись на заиндевелую стену, опустился на корточки. А я стоял на заснеженной дорожке и ненавидел себя за каждое слово, за каждую гнилую мысль, за доверие свое всем и каждому кроме нее.

— Что такого ты мог ей сказать, что у нее пропало любое желание жить? — он поднял на меня полные боли глаза. — С какой силой ты сжимал ее горло, что она до сих пор не хочет дышать?

По всему было видно, что Амиров говорил мне все это, не чтобы уколоть. Нет. Ему самому было до безумия больно. Ее страдания раздирали его на части. Черт! Как же я сразу не понял! Он любил ее!

— Я не знал.

— Господи, чего ты не знал, Черниговский? Что она любит тебя? — Амиров вскочил и подошел ко мне ближе, почти вплотную. По его напряженным скулам и рукам, крепко сжатым в кулаки, было видно, что он еле себя сдерживал. А я зверски хотел, чтобы перестал, чтобы выбил из меня всю боль и заменил ее другой, более земной и понятной. Но Амиров лишь продолжал мою агонию. — Уходи Тимур. Просто отпусти ее сейчас. Еще одного падения она не выдержит.

Он снова был прав. Мне надо было уйти, уехать, испариться, но разве я мог?

— Ты женат, Тимур! — решил добить меня Амиров. — Я знаю Шефера. Хорошо знаю. Он свою дочь в обиду не даст. Надеюсь, ты понимаешь, чем это чревато для Ксюши? Или на пальцах разложить? А Горский? Если он только узнает, что ты сделал с Ксюшей… А он узнает! Я тебе обещаю!

— Это всё — не твоя забота!

— Нет, Тимур! Теперь моя, раз от этого зависит ее безопасность! Хрен знает, чем ты все это время думал, но сейчас ты послушаешь меня! Мне плевать на твое запоздалое раскаяние! Но я в ответе за эту девочку, а потому повторяю — уходи!

Но я не ушел. Не обращая внимания на Амирова, я направился вперед, в сторону входа в отделение, где по моей вине оказалась Ксюша.

Амиров лишь ухмыльнулся в ответ. Он уже знал. Всё. И про сурового охранника, и про наряд полиции, дежуривший неподалеку, и про запрет на посещения. А я нет.

Впервые фамилия отца сыграла против меня и вечер я провел в ментовке.

— Доволен? — дед смотрел на меня снисходительно, с долей презрения. — Меня опозорил, невесту свою бросил, журналюг порадовал. Ради девки этой готов по головам идти?

Мы направлялись в сторону машины, после того, как его адвокат вытащил меня из обезъянника. Возвращаться к больнице было бессмысленно, но в одном Амиров был прав: сначала я должен был разобраться с дедом и Шефером и только потом что-то объяснять Ксюше.

— Сейчас же едем домой и ты вымаливаешь у Шефера прощение! Маленький гаденыш! Это же надо было так подставить меня! — не унимался дед, но я его почти не слушал, что раздражало и злило старика все сильнее.

— Перед Шефером я извинюсь и перед его дочерью тоже, но контракт я разрываю. Я не уеду, дед, — хотелось с минимальными потерями выйти из сложившегося положения.

— Ты этого не сделаешь, Тимур! — отчего-то с улыбкой ответил он. — А если попытаешься, то пожалеешь! Хватит на моем веку Феди.

— Я-не он!

— Вот и я думаю: вроде неродные, — дед устроился на заднем сидении своего седана и ждал, когда к нему присоединюсь я. — Тогда откуда в вас эта патологическая тяга к одним и тем же бабам? Один загубил кучу жизней и ты туда же?

В мои планы не входило ехать с дедом, но его последняя фраза заставила их пересмотреть.

— О чем ты? — спросил старика.

— А то ты не знаешь?

— Не знаю чего?

— Наверняка же слыхал о Романовской Екатерине? — дед в очередной раз похлопал по сидению рядом с собой, как будто отдавал команду "сидеть" дрессированному псу.

— Ну? Это мать Ксюши. И что? — я не спешил ни садиться, ни уходить.

— А то, что из-за этой суки я потерял дочь и внучку!

— Неправда! — возразил старику. — К смерти Киры Ксюша не имела никакого отношения и мать погибла по своей вине!

— Это тебе девка эта уши промыла? А? Так давай я тебе все расскажу. А уж ты решай, кто и в чем виноват! — и пускай сейчас находиться рядом с ним было для меня невыносимо, я все же решил не подавать вида и узнать больше. А потому сел рядом и пока автомобиль плавно скользил по дорогам замерзшего города, я слушал.

— Твоя мать никогда не была ангелом. Скорее наоборот: сущий дьявол в юбке. Своевольная, упрямая, дикая! И красивая! Черт, до чего же красивой она была! Ей было всего шестнадцать, когда она забеременела от какого-то бродячего музыканта, который ее тут же и бросил. А твоя мамаша непутевая, не успев тебя родить, снова влюбилась. В Черниговского. Он тогда был никем. В принципе, ничего и не изменилось. Где только и нашла этого бездаря? Вот только Федя чувств Надюши не разделял. Совершенно! Он другую любил. Догадываешься кого?

В темном салоне автомобиля черный взгляд деда отдавал дьявольскими нотками.

— Екатерину?

— Верно, Тимур, верно! Романовская тогда с Горским гуляла и в ус не дула, а Федя от ревности своей дикой столько дел наворотил, даже у меня мурашки по коже. Думаешь откуда у них с Горским грызня… Все из-за баб! Точнее из-за одной. Ну да не о них сейчас!

Дед отвернулся к окну и ударился в воспоминания:

— Мать твоя тогда совсем с катушек слетела: устраивала голодовку, от тебя пыталась отказаться, мол, на нее Федя не смотрел из-за ребенка от другого мужика, а когда ничего не сработало- решила отравиться. Благо мы с матерью ее откачали.

Деду было неприятно вспоминать те времена и раньше я бы обязательно его поддержал, но не сейчас.

— Федя потом одумался, — не глядя на меня, продолжал он. — Сам пришел! Я же все готов был отдать, лишь бы она жила, как человек. Всего два условия стояло перед Черниговским: не изменять Наде и тебя признать, чтоб безотцовщиной не рос. Федя выполнил. Все! Вот только любить мою дочь он так и не научился!

На мгновение дед замолчал, а потом продолжил:

— Мать твоя дурой никогда не была. Да и любая баба поймет, коли мужик рядом по другой страдает. Вот и она все понимала, а изменить ничего не могла. Надеялась, что с рождением Киры того отпустит, но зря. Нет, Федор дочь любил, да и как ее можно было не любить. Только и Романовскую он из сердца так и не вытащил. Любил ее и ненавидел! А больше всего ненавидел ее дочь от Горского: воплощение их любви и его поражения.

Так вот на что мне намекала Ксюша, когда не верила, что Федор успокоится!

— У Черниговского тогда назойливая мысль возникла, что если бы не дочь Горского, Романовская его бы полюбила. Сколько раз он покушался на девчонку, но судьба ей благоволила: чудом оставалась жива. До сих пор жалею, что не помог ему тогда. Но, кто же знал… — слова деда больно били по ушам, пробуждая желание покинуть его навсегда, ибо стариков я не бил. — Чем больше Федора заботили эти мысли, тем больше он отделялся от Нади. Ничего не помогало. Надя пыталась быть максимально похожей на ту, другую: прическа, цвет волос, стиль одежды, даже пару операций на лице провела. Но ничего не менялось. В сердце Федора Наде места не было. Пусть не изменял, но и не любил ее совершенно. Романовская отравила его собой полностью. Именно из-за нее твоя мать начала пить. И даже мое вмешательство не помогло. Пусть в кресле, пусть немая, но даже такой Федя готов был отдать всего себя. Если бы не Романовская моя дочь сейчас была бы жива, Тимур! Твоя мать была бы жива! Да и Кира тоже не стала бы жертвой мстительного ублюдка! Смерть Нади и Киры полностью на плечах Романовской. И ты думаешь, я позволю тебе испортить свою жизнь, связавшись с ее дочерью? Да, никогда!

— Что ты сейчас сказал, дед? Какое еще твое вмешательство? Погоди… — мысли путались в голове, но эта его фраза не давала покоя.

— А ты думал, я смотреть буду, как собственная дочь себя теряет?

— Ее инвалидность — твоих рук? — нет, нет, это же мой дед. Добрый и отзывчивый. Нет!

— Да, Тимур, только, как ты сам понимаешь не инвалидом я хотел ее сделать. Романовской просто повезло.

— Повезло? Ты в своем уме, дед? Откуда в вас с отцом столько жестокости? Откуда? — от его откровения меня согнуло пополам. Я винил Ксюшу и Горского во всех своих бедах, а сейчас вдруг понял: моя собственная семья была исчадием ада! Дед, отец, а теперь и я — мы были чертовыми психами, не умеющими отступать. Мы разрушали все вокруг себя!

В машине повисло гнетущее молчание. Дед не разделял моих мыслей и даже не спешил оправдываться, а мне было страшно. Впервые мне стало страшно рядом с человеком, которого я считал своей семьей. Я понимал, что он не остановится и, если я сейчас оступлюсь, то просто завершит то, что не смог отец. Только от моего выбора зависела жизнь Ксюши и нашего малыша. И я его сделал.