Глава 5

Режущий по сердцу взгляд умирающего… Он, оказывается, и у живых бывает.

Лорд в этот момент смотрел на меня и только на меня. И казалось: еще немного — и этот взор пробьет дыру прямо у меня в душе.

Порой в одном миге смысла и чувств куда больше, чем в сотнях прожитых дней. И сейчас был как раз такой миг. А в следующий — сердце вновь ударило о ребра, а непрошенная мысль о том, что я стою в рейтузах, — в голову.

И плевать, что штрипки тех даже ниже колена. Все равно это не та одежда, в которой стоит щеголять по двору, где, как оказалось, был не только лорд, но и слуги, которых я сразу не заметила.

На один вдох замерла, вцепившись в дверной косяк. Это было сродни противоречию самой себе. Когда хочешь сделать шаг вперед и одновременно сбежать. Но гадские рейтузы все же помогли определиться и… Щеки вспыхнули (и вовсе не от мороза!) — и я рванула с места, не раздумывая, не оглядываясь. Ноги сами понесли меня по коридору.

Впрочем, уже у лестницы внезапное жгучее смущение сошло на нет, и по ступеням в свою спальню я поднималась скорее в недоумении: «Хейзел, демоны тебя подери, что это такое было?».

И в таком же замешательстве я переодевалась и приводила себя в порядок, как подобает добропорядочной экономке.

Меня не смогло обратить в бегство целое восставшее кладбище (правильно, куда с макушки дуба, на которую залезла, сбежишь, но все же, не удрала ведь с погоста!), а тут какой-то инквизитор.

Причем я удираю от него уже второй раз, и сейчас — совсем уж по-дурацки. Нет, нужно собраться. С мыслями, вещами, духом. Бабулиным. Потому что, пока он в снеговике, отсюда мне не удрать.

Так что сначала ищу, во что Урувигу вселить, потом — кого убить. В смысле выясняю, кто меня подставил. И в этом коротком плане из двух пунктов места для бездушных (еще не факт, что это правда) лордов нет!

Стоило подумать о Редстоуне, как он, в лучших ведьминых традициях (ибо помяни колдовку — и она тут как тут) — явился. Правда, не сам. Пришла Гретта, чтобы сообщить: хозяин ожидает меня у себя в кабинете, чтобы таки ввести в курс дел и познакомить с прислугой.

Так что я лишь глянула на себя в зеркало, убедившись, что все в порядке: и моя одежда, и волосы, и взгляд с легкой стервинкой, и даже комната прибрана после вчерашнего душевного сражения (или все же правильнее — битвы душ, пусть одна из них была и осовевшей), — отправилась следом за служанкой.

Его инквизиторство ожидало меня, сидя за столом. От доспеха лорд уже успел избавиться и сейчас был облачен в штаны, рубаху, легкие сапоги и стеганый колет.

Но, кажется, только переодеться у него и вышло: сомневаюсь, что за это время можно было бы еще и поесть, и выспаться… А о проведенной в бодрствовании ночи опять ябедничали тени под глазами, которые со вчерашней нашей встречи стали еще отчетливее.

— Прошу великодушно простить меня, госпожа Кроу, за досадную отсрочку нашей вчерашней встречи, — по-светски длинно, с легкой прохладой начал Редстоун. И я тут же ощутила, словно от этих тягуче-правильных речей у меня словно на зубах смола вязнет. — Необходимость принудила меня отбыть по чрезвычайно неотложному делу. Но сегодня смею заверить, что больше ничего внезапного не произойдет.

Под конец этой пусть и не длинной, но очень светской речи мне даже захотелось потыкать Редстоуна палочкой. А лучше вилами. Чтобы убедиться: он живой. А главное — тот же самый лорд, что усмехался, глядя на моего снеговика. Потому как сейчас инквизитор был каким-то отмороженным. И даже не из-за погоды за окном.

Вчера, во время моего непровального (увы!) собеседования, я как-то больше была занята собственными переживаниями. Зато сейчас в полной мере смогла оценить его паладинистое морозейшество, которое меж тем поинтересовалось:

— Госпожа Кроу, вы готовы к знакомству с прислугой?

Хотелось ответить категорическое «нет», но, увы, только-только нанятым экономкам отвечать так не позволяют разом ни этикет, ни трудовой кодекс.

Так что, памятуя об артефакте — детекторе лжи, я лишь кивнула.

Лорд же, на миг отчего-то нахмурившись, вздохнул и, коротко бросив: — Тогда пройдемте за мной, — первым вышел из кабинета, чтобы спустя щепу времени представить меня всем обитателям замка.

А тех оказалось дюжины две, не считая уже знакомых Гретты и Тормунда. Половина народу — в основном мужики, были дворовыми. Кто дрова колол, кто двор разметал, кто воду носил. За порядок же внутри замка отвечали женщины.

Вот только ни те, ни другие, стоя в главном зале замка, не взирали на новую экономку не то что с почтением — даже интересом! Я не удивилась бы, если бы кто-то даже зевнул.

Это, мягко говоря, было странно. А откровенно — бесило. Меня как ведьму — так точно. Потому что я привыкла ловить на себе настороженные, враждебные, любопытные, злые взгляды. Но не пустые, демоны подери, словно я — дырка от съеденного бублика.

Так что в ответ я, напротив, каждого просканировала. Причем в прямом смысле слова: впивалась, точно клещ, магическим зрением, от которого челядь начало-таки пронимать.

Я взирала смело, проникновенно (аж до содержимого желудка). Нашла заодно одну грыжу, два ревматизма, одну беременность… а еще вот-вот готовую полыхнуть жаром чахотку и изъязвленную кожу рук. И ни одной дули в кармане! Никакого уважения!

Когда же лорд дежурно спросил:

— У кого-нибудь есть вопросы? — слуги замотали головами, видимо, жест был отработан до совершенства благодаря череде моих предшественниц.

А все спасибо духу замка… Надо бы хоть для приличия узнать, как его зовут, кстати, а то неудобно как-то материть просто «дохлого рыцаря».

Впрочем, покойнику я задам этот вопрос после, а сейчас нужно уточнить кое-что у двух живых. Потому я четко и громко произнесла:

— У меня есть вопросы.

Слуги как один встрепенулись: новая экономка в моем лице явно нарушила протокол знакомства.

Лорд своего удивления ничем не выказал, лишь произнес:

— Какие?

— Козетта, — припомнив имя, я кивнула на девушку, старательно прятавшую руки за спину. Те самые, в язвах. — Ты ведь белье стираешь, если я правильно запомнила?

Блондиночка, еще совсем молодая, кусая губы, сделала неуверенный шаг вперед.

— Д-да… — выдохнула та, робея. Кажется, прачку наконец-то начал пронимать страх… Уважение! Исключительно уважение!

— В щелоке? — уточнила я очевидное.

Наверняка ведь ливанула в лохань побольше едкой жижи — и вот результат. Не раз такие руки я уже видала, чтобы ошибиться.

— Д-д-да… — меж тем протянула служанка.

— Сегодня с водой не работаешь, — отрезала я. — Пусть кастелян даст тебе другое задание — и пока руки не заживут от язв — тоже. А после обеда придешь ко мне — дам мазь, чтобы язвы быстрее сошли.

Блондинка лишь посмотрела на меня широко распахнутыми глазами, открыла было рот, чтобы что-то сказать, а потом закрыла, так и не издав ни звука. Лишь коротко кивнула и сделала шаг обратно в строй.

Я же подошла уже к другой служанке — дородной тетке с бледным лицом и, припомнив, как та назвалась, произнесла:

— А ты, Матильда, — и вовсе сегодня не работаешь.

Но не успела договорить, как та бухнулась на колени и простонала:

— Не губи, госпожа… Мне деток кормить надобно! Если я сегодня не буду полы мыть, мне же не заплатят… Жить и так не на что…

— А если будешь продолжать работать, то не на что и хоронить будет, — я была непреклонна. — Но домой не уходи пока. Гретта пусть тебе в какой-нибудь теплой каморке постелит. Я после обхода замка к тебе приду.

И так зловеще у меня под конец получилось, будто я не лечить ее собралась, а губить, в лучших традициях костлявой.

Впрочем, тетка тоже спорить со мной не стала. Но и с колен не поднялась сама. Лишь когда мужик, что рядом стоял, ее за руку потянул, смогла выпрямиться. И то тяжело дыша. А после зашлась надсадным кашлем.

Я же, слушая его, ругала мысленно себя на чем свет стоял. Ну, Хейзел, ну заче-е-ем? Кто тебя за язык тянул. Сейчас у лорда появятся новые вопросы. А ты со старыми-то на собеседовании едва не спалилась. Но и по-другому я не могла.

Если прачка еще пару дней в ядреном щелоке свои язвы покупает — и заражение пойти может. А там, без должной помощи, — и гангрена, от которой лечение без магии одно — отсечение.

А про тетку и говорить нечего: она с такой лихоманкой уже одной ногой в могиле. Держится, похоже, на одном упрямстве. Не иначе ради детей.

Так что вся моя магия, вся ведьмина суть вопили, что нельзя вот так пройти, оставить… Вот и не оставила, Хейзел, молодец. Только тебя, если что, кто теперь от костра спасет? Снеговик?

Лорд же, убедившись, что вопросов больше нет, распустил слуг и задал свой. Причем предельно краткий:

— Зачем?

Пояснений не требовалось. Хозяин замка желал знать, почему я отстранила двух служанок от работы.

— Как экономка, я экономлю главный ресурс любого человека — время. Прачка и поломойка больны. Если не дать им восстановиться, придется искать новых служанок. А это хлопоты. Каждой нужно объяснить ее обязанности, первое время тщательно контролировать… И работу, и честна ли на руку. А это — время, хлопоты…

«Как со мной», — я не сказала, но лорд намек понял. А после, полюбопытствовав, в чем именно недуг у каждой, с моим решением согласился. Но вот что удивительно: инквизитор не поинтересовался тем, как я поняла, что женщины больны.

И это для такого внимательного лорда было странно. Хотя… порой мне казалось, что он весь — одна большая странность. И за те полдня, что мы вместе обходили замок, это предположение превратилось почти в уверенность.

То холодный голос, то мимолетная улыбка. То решительные шаги, то недосказанные фразы. Но больше всего я терялась от взглядов лорда. И каждый раз мне стоило больших усилий, чтобы невозмутимо их выдержать. Потому что ведьма отводит глаза в двух случаях: либо когда ощущает свою вину (считай — никогда!), либо когда ее магия ощущала того самого мужчину, в котором могла найти свое продолжение.

Простые смертные называют это еще влюбиться… А ее мне допустить было нельзя. Никак! Потому что нельзя. И все.

Инквизитор был самым паршивым вариантом для ведьмы! Тем, кто обязательно рано или поздно ее разрушит, как землетрясение замок — до основания.

Так что я слушала вполуха про восточную и западную башни, про кладовые и бельевые, про то, что скоро нужно начинать подготовку к празднику исхода зимы, с которого начинался отсчет нового года, когда в небо поплывут тысячи фонариков, освещая ночь.

Я кивала, думая, что к этой-то поре меня уже точно здесь не будет, когда мы дошли до малой зеленой залы. Той самой, где одна ведьма накануне прикорнула и… едва я и лорд переступили порог, как увидели мои носки! И чулки! И гольфы! И варежки!

Все они ровным (и уже сухим!) рядком висели над камином.

— Хм, — хмыкнул Редстоун точно так же, как сегодня утром со снеговиком. И ладно бы на этом остановился. Так нет же, с любопытством добавил: — Интересное украшение…

Первым же моим порывом было содрать все это безобразие с каминной полки, но… Потом ведь объяснять придется, зачем я туда это вешала. А до того — почивала. И где. При каких обстоятельствах. А там и до бабули с духом недалеко.

Так что постаралась придать лицу чопорно-невозмутимый вид и ответила, как само собой разумеющееся:

— Традиционное для излома зимы. У вас разве не вешают носки над камином? — и даже не солгала ни словом. Потому как для этого времени года мокрые варежки и носки — традиция. И сушить их тоже — обычное дело.

— Нет. Зачем?

— В них можно класть подарки, — протянула тоном: «Разве вы так никогда не делали?».

— Кхм… — на моей памяти лорд впервые смутился. — Признаться, нет. Но мне нравится эта традиция. Пусть она будет… Я не поинтересовался, из каких вы земель, госпожа Кроу.

— С севера, — тут же ответила я, не уточняя, что Вромель на карте лишь слегка повыше выселка.

— А какие у вас еще есть традиции на этот праздник?

— Наряжать деревья, — выдохнула я, припомнив, как сама, поддавшись витавшей в воздухе беззаботности, прицепила на ветки ясеня ленты в цветень.

Сказала — и тут же покосилась на перстень на мужской руке. Молчи, цацка! Он же сказал «этот праздник», а не конкретно «излом зимы». Так что каждый праздник может быть этим самым!

Колечко лжи не почуяло.

Зато лорд удивился.

— Но зимой же все деревья голые — ветки одни…

— Разве все. Ели вон зеленые стоят, — возразила я.

Редстоун задумался. А после перевел взор с каминной полки, с моими задорными полосатыми чулками и… наши взгляды случайно встретились, и я готова была поклясться своей силой, как услышала щелчок. Будто засов отодвинулся, как ключ в замке провернулся, словно забрало поднялось…

Нет, я не верила во все те глупости, о которых пели в своих балладах менестрели, не считала себя романтичной, но… в этот миг что-то изменилось во мне. И я не смогла отвести взгляда уже не потому, что приказала себе это. Нет. Потому что не захотела.

А один инквизитор и вовсе, не желая смотреть никуда, кроме как на меня, сделал шаг вперед. И еще один. Так, что мы оказались близко-близко. На расстоянии вытянутой руки. И хриплый мужской голос рассек почти физически осязаемую, враз ставшую какой-то очень плотной, тишину:

— Госпожа Кроу… Хейзел… Расскажи…те, — кажется, о том, что стоит соблюдать границы, хотя бы словесных приличий, лорд вспомнил в последний миг, — еще что-нибудь о том, как у вас на родине встречают излом зимы.

— Да по-разному, — выдохнула я и не узнала свой голос, который отчего-то сел.

А уж как я сделала те полшажочка навстречу — и вовсе не поняла. Будто моя же собственная сила меня меж лопаток толкнула…

Кажется, мы оба, и я, и Кьёрн — да, мысленно можно и так, Редстоун ведь так длинно и официально, — не особо понимали, о чем говорим.

Просто что-то произносили, чтобы был предлог приблизиться друг к другу еще немного и…

— Господин, уже время обеда, повар беспокоится: вы ведь завтрак пропустили и вчера ужин… — Гретта, возникшая на пороге открытой двери залы, замолчала, не договорив.

А я враз вспомнила, что я ведьма, рядом инквизитор и… отпрыгнула подальше. В превентивных целях.

Лорд же сморгнул, словно перед ним только что развеялось наваждение, и от него вновь потянуло холодом.

А я озадачилась: что это было?

Кажется, интересовал данный вопрос и Грету. Но она, как прислуга, озвучить хозяину ничего не могла.

А Кьёрн же (да, имя куда лучше), будучи лордом, мог и спросить, и предложить. Например, мне — составить ему компанию за обедом.

Услышав это, одна часть меня тут же радостно закивала «да-да-да», а вторая, адекватная, воззвала к разуму, напомнив, что передо мной вообще-то мой преследователь. И ведьме, даже честной, с инквизитором якшаться не стоит. Да и удирать опять же скоро…

Усилием воли я все же прислушалась к доводам рассудка, а не сердца и, сославшись на то, что нужно проверить служанок, поспешила удалиться.

К слову, последних искать особо не пришлось. Козетта и вовсе нашла меня сама, стоило мне спуститься на первый этаж.

— Вы, госпожа Кроу, велели мне пойти к вам после обеда… — начала она, явно меня побаиваясь.

— Да, сказала, — согласилась я и приказала: — А теперь за мной.

И без тени сомнения развернулась на каблуках домашних туфель, чтобы направиться в свою спальню за мазью.

За моей спиной раздался звук робких шагов.

Когда же мы оказались у меня в спальне, выяснилось, что прачка сегодня полдня занималась глажкой. Но, похоже, это не сильно помогло. Когда девушка нерешительно разжала перемотанные тряпками — чтоб не запачкать чистое белье — ладони, я убрала тряпицы и увидела мокнущие язвы и желтоватые корочки.

Воспаление шло полным ходом.

— Щёлок был какой? — спросила я, уже роясь в своей сумке.

— Обычный, из золы… Но я, госпожа, старалась! Вода холодная, плохо пятна отходят, вот я и добавила лишку… — Голос ее дрогнул. Лгать девчонка явно не умела.

— Ты хорошо все отстирала? — меж тем вроде бы мимоходом поинтересовалась у служанки.

— Кажется, да… — неуверенно отозвалась Козетта, оскорбляя этой ложью саму мою ведьмину суть. Ну, кто так врет-то⁈ Хоть садись и учи ее правильно обманывать наперед лечения.

— И сейчас говоришь честно-честно? — провокационно уточнила я.

— Нет, — выпалила девушка и тут же прижала пальцы к губам, испугавшись сказанной правды.

Ну, еще бы прачке ее не сказать, когда ведьма наслала на нее проклятие. Коротенькое — уже через пару ударов колокола пройдет. Но пока соврать Козетта не сможет. Ради ее же блага.

Потому что пакостить в этом замке может только ведьма. И конкурентов не потерпит. А тот, кто сотворил с руками девчонки такое, определенно та еще сволочь.

Ливануть столько щелочи, чтоб руки разъело, — это нужно, чтобы полтаза едкой дряни в воде было.

— А кто тебе так помог-то? — без обиняков поинтересовалась я.

Губы молоденькой прачки задрожали, но… если ведьма хочет что-то узнать, ее и смерть не остановит. Чужая. Своя, правда, может задержать, но и то не факт…

Так что прачка сама не поняла, как начала говорить:

— Да это Марта, толстуха, что за мытье посуды отвечает… Дочку свою, Агнешку, на мое место прочит. Прачка-то одна в замок нужна. А тут тепло, сытно. Хозяин хорошо платит, хоть и говорят о нем разное, да и о здешних стенах тоже. Только, если на ночь не оставаться, ничего с тобой не случится… — как на духу выпалила Козетта.

По глазам прачки было видно, как она хочет замолчать, но не может… Да, с нами, девушками, такое порой случается. Причем безо всяких даже проклятий.

Я мысленно отметила себе имя «Марта». Это еще предстояло выяснить. Но вслух лишь сказала:

— Руки береги. А пока мажь вот этим. Я сейчас сама притирание на кожу нанесу и чистые бинты наложу. И не вздумай мочить до завтра. А с утра смой теплой водой без мыла и нанеси снова. Поняла?

— Поняла, госпожа, — закивала, как болванчик, Козетта.

Я же, отправив служанку работать, пошла ко второй болезной.

С Матильдой все было серьезнее. Ее, как я и велела, устроили в подсобке рядом с кухней, где было сухо и тепло. Женщина лежала на тюфяке, укрытая двумя одеялами, и дышала с таким хрипящим усилием, будто внутри у нее работали кузнечные меха с дырами. Лицо было землистым, губы с синевой. Я положила ладонь ей на лоб — начался жар.

— Что с ней? — тихо спросила я, пока Гретта, вызвавшаяся помочь, приносила таз с прохладной водой и тряпки.

— Лихоманку, похоже, подхватила… И не сегодня, — выдохнула я и обратилась к уже готовой вот-вот скатиться в горячку Матильде: — Давно недужишь?

— С… с прошлой луны, — прохрипела Матильда. — Думала, пройдет… По утру водицей холодной обольюсь — до вечера держусь. А вот сейчас, под одеялами разморило, видать… — не желая признавать, что едва жива, отозвалась поломойка.

Да уж… Одной мазью тут не обойтись! Захотелось от души дать Матильде… И второй шанс на жизнь, и по шее. Но по шее — больше. Вот вылечу — и обязательно исполню мечту!

А пока придется потратить силы, которых и так было в обрез: резерв едва успел восполниться на треть. Но смотреть, как человек сгорает заживо от воспаления легких, я не могла.

— Гретта, принеси меду и горчицы, если есть. И кипятку, — приказала горничной.

Пока служанка бегала, я положила ладонь на горячий, точно печка, лоб и сосредоточилась. Заклинания читать нельзя — все же поломойка была в сознании. Но и без слов можно было ей помочь. Так что призвала силу и пустила ее по больному телу, выжигая заразу в груди.

Та сопротивлялась, цеплялась за изможденное тело, но я была упорна. И, когда Гретта вернулась, непонятно стало, кто из нас вообще-то болен. Взопрели и дышали через раз и я, и Матильда. Только я виду не подавала.

А потом начала отпаивать тетку. Пила она медовую воду охотно, жадно, большими глотками. Против тряпиц, намазанных горчицей, правда, пробовала протестовать, но перед злой ведьмой даже каблуки не выкаблучиваются, а тихо у стеночки стоят, пытаясь слиться с паркетом. Так что у Матильды шансов и вовсе не было. Как и не выпить эликсира с вытяжкой из корней и сосновых почек, сильным, хоть и не волшебным отхаркивающим. Капнула в ложку, развела водой, поднесла к губам Матильды. Та, смирившись со своей участью, сглотнула.

Поняв, что больше пока ничем помочь не могу, я выдохнула и приказала Гретте:

— Ты с ней посиди. Через каждый удар колокола пои ее вот этим отваром. А водой теплой — без времени и без меры.

Горничная посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: «Откуда вы все это знаете?» — но спросить не решилась, лишь кивнула.

Я же вышла в коридор, чувствуя приятную, хоть и изматывающую усталость от сделанного, и хотела направиться в свою комнату, но сначала решила заглянуть на кухню — может, есть чего перекусить, раз обед пропустила…

Вот только если искала я съестного, то нашла немой укор. И от кого бы? От повара. Тормунд негодовал. Нет. Не так. Он кипел. Булькал, как суп в кастрюле на самом жарком огне. И у басовитого вот-вот от пара было готово сорвать крышечку. Как же, его хозяин пропустил вчера ужин. Сегодня завтрак и… обед решил отложить. Да из-за кого! Из-за экономки, сказав, что поест вместе с ней.

Так что, думаю, не согласись я отправиться тотчас же в столовую, Тормунд бы немедля связал одну ведьму, и принес ее инквизитору с запеченным яблоком в зубах, и подал на стол. Безо всяких там костров и аутодафе. Потому что обожаемый хозяин голодный из-за вертихвостки…

Только самоубийцей повар не был и вслух этого не сказывал. Но он так громко думал…

Так что пришлось пойти в столовую. Тем более аппетит после колдовства у меня был такой, что я планировала заставить Тормунда пожалеть о своей продуктовой диктатуре: пусть я завтра не влезу даже в юбку с развязанными тесемками, но сегодня в меня влезет все!

Обеденная зала была уютной, с окнами на реку, за которой виднелся заснеженный лес.

На столе, накрытом на двоих, стояли простые, но аппетитно выглядящие тушеная дичь с кореньями, разносолы, теплый хлеб, сыр, печенные с творогом яблоки… Коронного блюда, в смысле лорда, среди этого всего великолепия не наблюдалось.

Вот как так-то! Даму пригласить на свидание… кхм… точнее, объедание. А самому не явиться⁈

Впрочем, Кьёрн долго ждать (и умирать от голода — а то вот была бы потеха: инквизитор убил ведьму, организовав не сожжение, а утопление, причем добровольное и в слюне) себя не заставил.

Спустя каких-то три дюжины ударов сердца хозяин явил себя в столовой все в том же колете и штанах.