Глава 3

Я стояла на палубе, глядя на тёмно-серые, почти чёрные воды, на которых качались льды, окружённые переливающейся в тусклом свете шугой. Завораживающее зрелище, немного космическое, будто смотришь через 3D-очки. И этот вид расстилался на столько, насколько хватало взгляда.

– Привет, Свет, – услышала дружелюбный, звонкий голос Анастасии Юрьевны, нашего радиофизика. Насти. – Скучаешь?

Раньше, бывалые моряки рассказывали, женщины на корабле, тем более ледоколе, могли служить поварами, стюардами, сейчас, пожалуйста – радиофизик.

Есть штурман атомного ледохода женщина, сейчас уже первый помощник капитана. Поговаривали, что не за горами место капитана.

– Смотрю… – неопределённо ответила я, делиться мыслями настроения не было.

С детства не любила демонстрировать слабость, хоть и показывала постоянно. Само собой получалось.

Расти в окружении двух братьев, быть не просто девочкой, а слабой физически, с проблемами со здоровьем – реальность, которая накладывала отпечаток.

Сейчас хотелось подобия самостоятельности. Стать наконец-то сильной и независимой, или не становиться уже… Бардак какой-то в голове, не проходящий хаос из скачущих обрывков мыслей.

И всё из-за пациента, которого эвакуировали к нам с судна, которое мы сопровождаем. Мы, естественно, оказали помощь в рамках, которые имелись в условиях медблока. Далее необходимо было оперативное вмешательство. Операции подобного уровня на ледоколе не делались, и смысла не было – угрозы жизни нет.

Работоспособность мужчина временно потерял, выходит, и работу тоже, так что прямой путь на берег. Жалко человека… моряки не слишком много получают, сезон не всегда удачный, условия сложные, а теперь и такую работу потерял.

Дело не в сострадании, а в том, что уже сутки этот пациент не давал мне прохода. Впрочем, почему «пациент», я отлично знала его имя – Коляда Вадим Максимович. Двадцать восемь лет, место рождения – город Мурманск, прописка в Санкт-Петербурге. Всё было указано в документах, которые имелись при поступившем.

Вадим не приближался ко мне, похоже, Тёма серьёзно поговорил, он может, но взгляд синих глаз я ощущала на себе денно и нощно. В кают-компании на завтраке, на обеде, когда шла по коридорам, выходила на палубу, чтобы перехватить свежего воздуха.

Сегодня с трудом отработала смену. Проводила инвентаризацию медикаментов, а сама подспудно ждала, что сейчас наш неожиданный пациент зайдёт в медпункт, прошьёт меня взглядом, от которого одновременно бежали ледяные мурашки по телу и окатывало нестерпимым жаром.

Мне не было страшно, скорее неспокойно. И это совершенно не нравилось мне… совсем не нравилось.

– Тебя Артём искал после вахты, – одной репликой вернула меня к насущному Настя.

– Спасибо, – пожала я плечами, кивнув.

Неопределённый жест, как и моё внутреннее состояние прямо сейчас.

Поскорее бы показались берега Певека с портальными кранами вдоль причалов и рядами бетонных пятиэтажек, некоторые из которых отделаны обшивкой яркой расцветки. Плоды реконструкции.

Сойдёт на берег невольный нарушитель моего спокойствия, я непременно вздохну с облегчением.

– Смотрю, ты без настроения, – оглядела меня с головы до ног Настя.

Я знала, что она видит бледное лицо в больших солнечных очках с диоптриями, в куртке с широким меховым капюшоном, скрывающим меня почти до носа.

– Прости, – извинилась я. – Встретимся на ужине, поболтаем, – предложила искренне.

Не так много у меня подруг, чтобы разбрасываться ими. Не складывалось общение с девушками.

В Хакасии, где я выросла, подружки были. Одноклассницы, в те недолгие годы, когда я ходила в школу. Большую часть времени я училась удалённо.

Пара озорных соседок, всегда готовых втянуть меня в какую-нибудь проделку, но как я уже говорила, физическая слабость не позволяла пускаться во все тяжкие детского хулиганства.

Подружки братьев, в конце концов. Вот кто был готов общаться со мной и днём и ночью, лишь бы стать чуточку ближе к сыновьям хозяина самого большого в регионе конезавода.

Но именно с близкой подругой не сложилось…

В университете тем более. Школу я окончила с золотой медалью и раньше своих ровесников. Повезло, что всего на два года – родители сознательно не давали мне часто перескакивать через классы. Считали, что ребёнку всегда можно дать дополнительные знания без отрыва от социума, с которым и без того хватало проблем.

Тогда я обижалась на папу, а особенно на маму, ждала, что уж она-то будет на моей стороне. В медицинском поняла, насколько же родители были правы.

Два года разницы в мои неприспособленные к жизни шестнадцать лет оказались почти непреодолимой пропастью между мной и другими первокурсниками, большинству из которых уже исполнилось восемнадцать, а то двадцать. Училась я на отлично, сдавала сессии без проблем, а друзей не было…

Первый осознанный круг общения у меня появился, когда я после окончания института приняла участие в качестве врача в экспедицию в Арктику.

Фантастический этап в моей жизни, может быть, сказавшийся на всю последующую жизнь. Хотя с моим заболеванием – альбинизм, – и не лучший выбор.

Полярный день, пусть полярный, но всё-таки день. Солнце даже за Полярным кругом – солнце. А от снега отлично отражаются лучи. Ультрафиолет опасен для меня, как и для любого альбиноса.

Не Африка, конечно, но… Но я решила, что обязательно буду работать на атомном ледоколе столько, сколько получится. Тем более там рядом Тёма.

А потом буду думать. Как любил повторять папа: «Нельзя упускать возможности, жизнь может не дать второй шанс». Он сумел изменить свою жизнь в тридцать с лишним лет, переехал из Москвы в Хакасию, не представляя, что это за край, какие там живут люди, что за нравы царят, имея за душой небольшие деньги и огромную мечту.

Может и у меня однажды появится мечта.

Например, наконец-то, увидеть покрытый зелёной порослью берег Певека, возвышающиеся покатые сопки, отражающие скользящие солнечные лучи. Избавиться от присутствия Вадима, который буквально сводил меня с ума. Забыть пронизывающий взгляд, как страшный сон, сродни тяжёлому выходу из наркоза – был опыт в детстве.

Тогда забыла, и сейчас забуду.

Ужин пришёл строго по расписанию. Я с опаской заглянула в кают-компанию. Вадима не было, зато приветливо махнула рукой Настя, которая сидела рядом с Анатолием Андреевичем.

– Приятного аппетита, – сказала я, устраиваясь на стуле рядом со старшим коллегой.

– Приятного, Светлана Богдановна, – он всегда называл меня по имени-отчеству, подчёркивая мою значимость, за что я была благодарна.

Учитывая возраст и внешность, некоторым членам экипажа было сложно воспринимать меня всерьёз. Первое время заглядывали посмотреть, как на редкую диковинку: хакаска-альбинос. Чувствовала себя коньком-горбунком с пером жар-птицы вместо хвоста, не меньше.

Особенно смущали маслянистые взгляды мужчин, с явным сексуальным подтекстом, такое чудо-юдо им ещё не попадалось.

Антон Андреевич отреагировал, как все знакомые мне медицинские работники. Уточнил, какой именно у меня тип, сказал то, что я и так знала – мне сильно повезло, мой тип заболевания не так уж сильно сказывался на зрении. Слепота не грозила.

На этом обсуждение моей особенности было закрыто.

Через несколько минут зашёл Вадим, одетый в однотонную плотную футболку, фирменные брюки, немного бледный, но чисто выбритый, с уложенными тёмными волосами, как я знала – вьющимися.

– О, Вадим Максимович, – подозвал Антон Андреевич зашедшего. – Садитесь к нам.

– Вот Артём обрадуется, – буркнула под нос Настя.

– Нашему штурману не мешало бы потренировать выдержку, Анастасия Николаевна, – повёл бровями Антон Андреевич.

– Какая уж тут выдержка, – прыснула она, посмотрев на меня в упор.

Я лишь вздохнула. Действительно, когда речь заходила обо мне, выдержка, здравый смысл, в принципе умение мыслить более-менее логично, покидали светлую голову второго помощника капитана. Безвозвратно, без всякой надежды на возвращение.

– Добрый вечер, – произнёс Вадим, посмотрев на всех, кто сидел рядом с нами, последний взгляд предназначался мне, заставив меня смутиться от чего-то.

Взгляд и взгляд… придумала себе чего-то.

И не придумывала я вовсе, просто воображение само включилось. И мне совсем не нравилось то, что рисовалось в моей голове.

Мы с Вадимом вместе.

Вместе выходим на берег Чаунской губы Восточно-Сибирского моря. Бредём по улицам Певека, по слухам, там есть парковая зона. Сидим на скамейке, с видом на морские волны, говорим о чём-то, говорим, говорим…

Вместе садимся в самолёт, летим, например, в Москву или Санкт-Петербург. И там говорим, говорим, говорим о чём-то. Или Мурманск, ведь Вадим родился в Мурманске.

Вместе едем в Хакасию, неспешно идём вдоль степи, усыпанной по весне жарками, вдали шумит тайга, источая на всю округу ароматы весеннего леса.

Целуемся, стоя у менгиров под звуки чатхана, откуда-то издали доносится слабый отзвук варгана и шаманского бубна…

Стоп!

Отставив тарелку, я встала, поспешила на выход из кают-компании.

Певек, Певек, Певек, кажется, ничего в этом мире я не ждала так, как очертания самого северного города России на горизонте.

– Светлана, Света, подождите, пожалуйста, – услышала вскоре за спиной, спеша по коридору в сторону кают-компании, предназначенной для отдыха персонала ледокола.

Там должны быть люди, разговоры, шутки, смех, настольные игры – то, что мне сейчас нужно. Главное, выбросить из головы навязчивые видения с незнакомым мужчиной.

– Слушаю, – повернулась я, прямо посмотрев на Вадима.

Пришлось задрать голову. Он оказался высоким, выше, чем я почему-то думала. Ростом с моего отца примерно, или Тимура – брата, почти ровесника. И точно выше Тёмы – тот среднего роста.

– Я вчера напугал вас, простите, – сказал он.

Тёмные волосы перелились под светом ламп, глаза сверкнули неестественно синим, невольно я пригляделась, нет ли линз. Очень редкий цвет глаз, раньше я не встречала настолько синей радужки.

Дело в освещении? Или в разыгравшемся воображении?

На лице мелькали бледные веснушки, несколько на прямом носу и на скулах. Лето, пусть и полярное…

Всегда любила конопатых людей. Мне они казались особенно тёплыми, живыми, настоящими, их словно солнышко по-особенному любило.

– Ничего, я понимаю, – кивнула я, отчего-то заворожённо отвечая на точно такой же заворожённый взгляд на меня.

Волшебство какое-то… Неужели так случается?

Не знаешь человека совсем, и вдруг кажется, что знаком всю жизнь. Хочется взяться за руки, улыбнуться, отпустить всё, что роется в голове. Пустое, глупое, прямо сейчас совершенно ненужное.

Выбросить. Выкинуть. И стать счастливой.

– Боюсь, не понимаете, – улыбнулся Вадим. – Если возможно, я бы хотел объясниться.

– Хорошо, – кивнула я, показывая рукой в сторону холла с зеркалами и диванами, там редко кто-то находился, все предпочитали свои каюты или уютные общие кают-компании.

– Покажется странным… но я видел вас во сне, Светлана, – сказал Вадим, когда мы сели на диван друг напротив друга. – Так же хорошо, как вижу сейчас.

– Это был не сон, – улыбнулась я. – Я была рядом во время действия сильнодействующего препарата…

– Нет, – перебил Вадим. – Понимаю, то, что я скажу, может показаться бредом, нет, определённо покажется бредом, но я не сумасшедший.

– Нет, конечно, не сумасшедший, – улыбнулась я. – У матросов северного морского пути хорошая медкомиссия, вряд ли бы допустили к работе человека с психическими отклонениями.

– Матроса? – Вадим на секунду замер, будто в замешательстве, кинул взгляд на своё отражение, быстро приподнял бровь. – Матроса, да, – подтвердил мои слова. – Дело в том, – продолжил он, как ни в чём не бывало, – что вы, именно вы, снились мне лет с семнадцати. Это длилось довольно долго, около шести лет, возможно чуть больше, пока однажды не прекратилось. Но перед тем, как мне отправиться в рейс, сны появились снова. Я связывал это со смертью отца, перегрузкой психики, что-то такое, собирался обратиться к психологу по возвращению домой, но… – он показал рукой на меня, не скрывая настолько откровенного восторга в глазах, что я невольно заразилась им. – Вы существуете, Светлана!

– А я существую, – повторила я.

– Давайте поговорим, – предложил Вадим, взяв мою ладонь в руку, каким-то не интимным даже, а уютным жестом.

И мы говорили, говорили, говорили, а в задраенные иллюминаторы было видно смурое северное солнце и ледяную, плавно покачивающуюся, словно в 3D-очках, гладь.