Глава 3
Карина
На место пожара красный уазик хоть и мчался, но отстал от бочек. А когда приехали и из машины выскочил майор, я слегка замешкалась на выходе. Но это не помешало мне услышать все, что говорил Белый Ворон — как я про себя окрестила моего поджигателя. Хотя поджигателя ли? Может, и правда была случайность. Я же точно не видела, кто меня толкнул. Да и вообще в клубе было многолюдно. И удивление у этого белобрысого выглядело искренним.
В общем, пока ехали, мне было о чем подумать, усомниться, переосмыслить. И нет. Извиняться за свои обвинения я все равно не собиралась! Ни за что! А вот признать, что без Белого Ворона с его огнетушителем я получила бы ожоги, — признала. Даже настолько, что почти готова была сказать спасибо.
Только слова застряли у меня в горле, когда я увидела, куда приехала…
Нет, по роду профессии мне приходилось бывать много где, и пожары я видела не впервые. Но каждый раз огненная стихия наводила жути. Вот и сейчас столбы пламени, чад, смрад, истерика и страх толпы, витавшие в воздухе. Кто-то охал, у кого-то стало плохо с сердцем, а кто-то снимал на телефон.
Едва я это увидела, как профессиональные рефлексы взяли верх. И раз уже бежать за белобрысым и отвлекать его, когда он спасал жизни, было нельзя, я обратилась с вопросом к водителю уазика:
— Простите, а у вас телефон есть? Мне буквально на минуточку, — попросила я и приврала немного, что мой разрядился…
Мужик щербато усмехнулся, глянул на меня, полез в карман, из которого достал смартфон, и протянул мне.
— Тут плохо слышно, вы лучше из машины говорите, — посоветовал он, ещё не догадываясь, что мне нужен мобильный не для разговора.
Несколько кадров, видео, надиктованное аудио — все это я отправила с разрешения хозяина через мессенджер в редакцию, благо адрес знала наизусть.
И лишь когда сделала это, поняла: не быть пресс-секретарем тому, кто журналист до мозга костей. Потому что файлы улетели в родную редакцию… Все же новость о пожаре в одном из крупнейших и старейших музеев — это однозначно первая полоса.
Представив эту статью на сайте, я усмехнулась, осознавая, что репортерские рефлексы уже, похоже, неискоренимы. Именно они помогли мне не просто выполнять свою работу, а быть в ней лучшей. И они же не давали мне порой почувствовать себя девочкой. Потому что милые девочки носят на себе красивые платьица, а не профессиональную ответственность! Сейчас именно она, зараза, заставила меня помимо воли включить мозг на полную и запоминать детали, нюансы.
Телефон водителю пришлось отдать. А свой… Когда его ещё верну? Не лезть же под руку сейчас к Ворону?
Так что осталось полагаться на память и… выдержку. Ведь только благодаря ей я могла дождаться, когда все потушат, и уже потом отбирать у наглеца свое! И, судя по полыхавшему в музее пламени, это займет какое-то время.
Огонь вырывался из окон восточного крыла здания, его длинные языки напоминали змеиные — так же трепетали, пробуя кислород на вкус, как кобра — след жертвы, что бы в следующий момент на нее накинуться.
От невыносимо жаркого пламени слезились глаза, а в небо меж тем поднимался столб густого черного, как сама тьма, дыма.
«В таком мраке отлично прятать самые гнусные тайны, — пришло вдруг на ум, — зато огонь, который его рождает, кует героя…»
Героев. Тех, кто сейчас встал лицом к лицу с огнем. Больше тридцати человек. Они действовали как единый слаженный организм.
Но отчего-то мой взгляд невольно раз за разом останавливался на Воронове. Четкие, отточенные движения. Уверенность в каждом жесте, шаге, вдохе.
Казалось, он знал этот красный ад, что бушевал сейчас в стенах музея, как родного брата, и мог предугадать его действия. Удивительно, но среди паники толпы, когда в воздухе вместе с дымом витал дух истерии, мне от одного взгляда на Виктора становилось спокойно.
Было в нем что-то такое… каменное. И я сейчас не о камнях в почках. И не о характере, который, к слову, у белобрысого был точно кремень. Веяло от этого огнеборца силой, как от крепостной стены. Такой, которая может и укрыть, и выдержать тяжелую осаду.
Я помотала головой от непрошеных мыслей. Тьфу на тебя, Поддубник! И подумаешь же такое! Этот же тип непрошибаемый, невыносимый, непредсказуемый… и еще много других «не». И главное — вообще не твой тип!
«Тебе нравятся брюнеты. Худые. Интеллигентные… Как Антон, — вспомнилось некстати, и я помрачнела. — Не восемнадцать ведь тебе уже, Карин. Так что завязывай флиртовать и начинай фильтровать. А ещё лучше — послать всех мужиков на… грядки. К многолетним травянистым из рода капустных. В смысле к хренам. Это будет самое лучше!»
Когда я вела с собой такой мысленный диалог, обращаясь на «ты», во мне крепла решимость. Да и идеи казались умнее, что ли…
Это как с утверждением: если высказать его, протирая очки, то оно будет звучать вдвое солиднее. А если протирать не очки, а пистолет с глушителем, то вашим словам поверят в комнате все. Даже табуретки и канарейки.
В общем, я решила: хватит с меня мужиков. Любых. Светлых. Темных. Лысых… И никаких отношений во время вынужденного «пресс-отпуска»! Не все рождены для любви. Может, кто-то и для счастья?
Раздумывая о последнем, я при этом пристально наблюдала за происходящим. И если поначалу смотрела только на огнеборцев, то потом стала замечать и других, не менее важных участников действа — работников музея. В основном это были уже немолодые дамы, чью компанию разбавляли лишь двое «кавалеров». Один был сухонький дедок в рабочем халате. Второй — упитанный усач в комбинезоне. Толстячок держал в руке чемоданчик, из которого торчали отвертки, кусачки и куски кабеля. Не иначе как электрик?
Тут же проснулось профессиональное любопытство, и я подошла к толстячку.
— Неужели проводку замкнуло?.. — спросила словно бы невзначай, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, что бы мужичок услышал.
— Да нечему там замыкать! — с жаром воскликнул толстячок, поворачиваясь ко мне. — Все недавно проверяли! И из трубок ихних газом пшикало, и сигнализация пожарная вопила исправно! Даже когда дыма не было, только пыль от перфоратора. И ведь, собака, так по ушам била, что мочи нет. А трогать — не смей, пока бригада не приедет…
— И сегодня она сработала? — допытывалась я. Все же странно было, что так полыхнуло…
— И сегодня, — согласно отозвался мужичок. — Только опосля того, как полыхало дай боже! — И он экспрессивно махнул рукой в жесте: «Да ну вас!» — а затем спустя несколько мгновений добавил: — За что только эти паразиты деньги дерут и проверки свои устраивают, если ни хрена не работает?!
— И не говори, Евгений Маркович! — шумно возмутилась дама, стоявшая рядом. — Вот потушат, и дирекция на этих молодчиков в суд непременно подаст. Зачем только устанавливали свои пожарные приблуды, если толку от них ноль? А ведь мы почти ремонт закончили в восточном крыле… Сейчас эти Микеланджело со своими брандспойтами по свежей-то штукатурке намалюют новую Сикстинскую капеллу, — едко закончила она.
Я повернула голову и увидела сухую, как пятка, и худую до анорексичности даму. И куда в этакую воблу вяленую поместилось столько желчи?
— Так, значит, горят не экспозиции? — уловила я главное.
— Милочка, еще бы горели они! — возмутилась воблообразная леди.
— Так им и так бы ничего не было… — встрял в разговор до этого молчавший дедочек и получил презрительный взгляд воблообразной. Но старичка это не смутило, и он пояснил: — В залах специальная защита стоит. В случае пожара перед картинами газ особый выпрыскивается, чтоб, значит, они не сгорели.
— Жаль, в реставрационной таких средств нет, — вздохнув, заметила стоявшая чуть поодаль брюнетка. Она как-то задумчиво смотрела на пламя, которое отражалось в линзах ее больших очков.
— А там что-то было ценное? — Я повернулась к говорившей и пристально посмотрела на девушку, которая казалась мне вчерашней школьницей.
— «Весточка» Лакронова. Но уже, похоже, больше не будет…
— Это известный художник? — спросила я прямо.
Реставратор ответить не успела. Раздался зычный крик кого-то из пожарных:
— Все! Готово!
Я посмотрела на еще недавно полыхавшее здание. Сейчас оно таращилось на улицу черными провалами окон первого этажа. Они чем-то напоминали мне пасти драконов, страдающих хронической изжогой.
— Заходим! — голос Воронова я узнала сразу, хотя из-за защитного шлема и ворота-стойки его было практически не видно.
Виктор махнул рукой по направлению к дверям и сам первый двинулся к ним.
Музейные же наблюдали за огнеборцами с прагматичным трепетом: переживать — переживали, перешептывались, заламывали руки, смотрели с отчаянием на копоть стен, но никто даже шагу не сделал в сторону крыльца. Видимо, хранители искусства лучше других знали, что оно требует жертв, и оными становиться не хотели ни в коем разе. Тем более что и алтарь какой-то паленый, и жрецы в противогазах… В общем, не та атмосфера.
Я же просто ждала. И новостей, и конкретно одну белую птичку, чтобы забрать у нее наконец свой сотовый. Но Воронов все не появлялся. Зато прибыли и другие спецы: МЧС, следователи, мои коллеги…
От последних я постаралась отгородиться воблообразной леди. Она, как выяснилось, являлась хранителем музея и отвечала за безопасность, целостность, невредимость и прочую «-ость» экспонатов.
Это во многом и объясняло наличие в данный момент «-ости» у самой дамы. Если точнее, то нервозности.
Так что, когда в здание разрешили войти следователям и понадобились понятые, неудивительно, что эта дама ринулась в добровольцы. А я за ней! Меня подгоняло желание наконец воссоединиться со своим мобильным. И профессиональное любопытство тут было абсолютно ни при чем! Вот совершенно! И посмотреть на то, что там ещё не выгорело, вовсе не хотелось. Ну… почти. Хотя… Кого я пыталась обмануть? Журналистов редко пускали за баррикадную ленту.
Проторчали мы на улице изрядно. Так что, когда я все же очутилась внутри, в черные остовы рам заглядывали лучи розовевшего заката.
Все оказалось не так ужасно, как представлялось снаружи. Ни хранилище, ни выставочные залы не пострадали.
А вот только что отремонтированное восточное крыло — да. Но больше всех досталось реставрационной. Похоже, отсюда и полыхнуло… Это же сказал одному из следователей эксперт. Ну как сказал… Вполголоса… Точнее, тихо. Почти шепотом. На ухо. Я просто была рядом и подслушив… искала Воронова. Просто делала это там, где мне было удобно, а не там, где он обретался.
Жаль только, что узнать удалось немного. Нас позвали, чтобы засвидетельствовать останки, в смысле остатки, картины. На столе лежал ее обгоревший подрамник с уцелевшим каким-то чудом краем холста. По нему-то Амалия Арнольдовна — а именно так звали скелетоподобную леди — опознала картину Лакронова… В общем, от «Весточки» остались одни известия. Печальные. В формате некролога.
Во всяком случае убивалась хранительница по полотну сильнее, чем иная жена по покойному супругу. Страдала она вдохновенно, я бы сказала — ритуально. В лучших традициях плакальщиц. Не знаю, что меня царапнуло в этой сцене, но мысленную пометку выяснить стоимость картины я себе сделала. А то история знавала случаи, когда страховали на баснословные суммы, а потом…
Я буквально почувствовала, как зудят кончики пальцев в предвкушении нового журналистского расследования.
И тут в реставрационную заглянул один пожарный. Из знакомого в нем были только брови холодного серого оттенка и глаза. Остальное все оказалось в саже, но мне и этого хватило, чтобы узнать птичку, на которую я охотилась. Ворон!
— Так вот ты где! — тоном «попался!» возвестила я и собралась на абордаж… В смысле наконец подойти и забрать свое у этого любителя припиратить чужое.
Пожарный, увидев меня, кашлянул, а затем с непроницаемым выражением лица поинтересовался:
— Ты за мной и в огонь, и в воду пойдешь, чтобы договорить, что еще не сказала?! — уточнил он.
Я, уже успевшая сделать пару шагов, замерла на месте, не дойдя до этого неандертальца несколько метров. Я что, похожа на истеричную дамочку, которая, пока не дозакатит скандал, не успокоится? Немыслимо подумать такое! Только если…
— Ты что, даже не заметил, что своровал мой телефон? — выдохнула я потрясенно.
— Вот нынче пожарные пошли! — тут же каркнула из-за спины хранительница музея. Ее голос, чуть скрипучий, как у желны, я узнала, не оборачиваясь. — Мало того, что свою работу не выполняют как следует, так еще и у воров ее отнимают!
И она начала возмущаться уже в целом нерасторопностью спасателей, жмотистостью министерства культуры, падением нравов, ростом инфляции и глобальным потеплением. Видимо, в возгорании было виновато именно оно. Не иначе…
Но Ворон не обращал на слова дамы никого внимания. Все оно оказалось обращено внутрь: мужик проходил стадии принятия ситуации от «Да какого фига?» до «Что, правда?! Офигеть!». К чести блондинчика, это заняло у него всего пару секунд. А затем мужская рука, кажется, даже без воли хозяина потянулась к нагрудному карману куртки и достала оттуда… два мобильных!
Ворон… Хотя какой он ворон? Дятел! Уставился на телефоны в своей руке, словно впервые увидел. Я же не стала медлить. Стремительно преодолела разделявшие нас пару метров и выхватила смартфон.
И только хотела эффектно повернуться и отчалить обратно к следователю и почти догоревшей «Весточке», как меня остановила одна маленькая досадная деталь.
Мобильный оказался не моим! Кто ж знал, что у нас будут одинаковые черные корпуса и прозрачные чехлы?
Мысленно выругалась про себя. Три раза. После чего почти успокоилась и, натянув на лицо покерфейс, вернулась, выхватила из руки Ворона свой (теперь точно свой!) телефон и вернула его, словно так и было задумано.
Все это в абсолютной тишине. Лишь чуть приподнявшаяся бровь одного типа красноречивее любых слов говорила, что Ворон обо мне думает. Ну и плевать. Я о нем вообще уже забыла-а-а.
Провалившийся в обгорелый паркет каблук лишил меня способности связно мыслить, а заодно и равновесия. А чуть позже — и чувства независимости.
А все потому, что трудно быть гордой самостоятельной женщиной, уверенно стоящей в этой жизни на ногах, если при этом лежишь на мужских руках. Хорошо. Висишь. Подхваченная за подмышки. Сердце пропустило удар. Не оттого, что я испугалась падения или его последствий, как то: подвернутая лодыжка и расквашенный нос. Нет. Все дело было в руках… Есть такие мужские руки, которые одним касанием способны раздеть твой разум до последней мысли. Такие, от которых напрочь отказывают тормоза, а зажигание, наоборот, врубается на полную.
Так вот. Сейчас меня держали именно такие руки.
Я на миг забыла, зачем вообще нужен воздух. И вот такую меня, забывшую, как пользоваться легкими, и подняли, а затем поставили на ноги.
— Еще немного — и ты задохнешься, — голос Ворона вернул меня в эту реальность.
Захотелось встряхнуться, точно мокрой псине, выбравшейся из воды, чтобы избавиться от секундного наваждения. И почудится же такое, Поддубник! Ты же взрослая, умная, рациональная, самодостаточная… И какие там ещё есть не обидные эпитеты к слову стерв… Реалистка!
— Даже не надейся, — процедила я и, одернув полы пиджака, повторила уход на бис.
На этот раз тщательно смотрела под ноги. А то повторного провала при отступлении мои репутация и ноги могли и не перенести. Не успела сделать пару шагов, как в спину ударило насмешливое:
— Я уже успел заметить, что у тебя оригинальный способ говорить «спасибо», — заметил Ворон, а потом чуть громче произнес: — Капитан, по нашей части тут все. Теперь вы хозяйничайте.
Следователь на слова Ворона коротко кивнул и нахмурился. Ну да, он не девица, у которой внезапно случилась острая романтическая реакция. Он тут представитель закона, у которого случилась прорва работы… К слову, о последней. Мне бы тоже выкинуть из головы блондина и посмотреть на произошедшее профессиональным взглядом. Но… То ли тот у меня замылился, то ли и вправду пожар в музее — лишь случайность, а у меня — параноидальность… Так или иначе, но ничего, за что можно было бы зацепиться, я не увидела. Но это не помешало мне сделать втихаря пару снимков (благо мой телефон был наконец-то у меня). А ещё — сунуть нос везде, где можно и особенно где нельзя. Из-за последнего следователь зыркал на меня не то что волком — вурдалаком, девиз которого: «Клыки в печень — никто не вечен!»
Но на грозные взоры у меня уже давно выработался иммунитет. А покусать меня не пытались. Пока… Так что я продолжила свое дело — собирать информацию — и мимоходом выполняла то, зачем меня сюда, собственно, позвали, — засвидетельствовала находки. Это, к слову, оказался долгий процесс. К тому же он проходил под причитания хранительницы музея.
Из последних-то и выяснилось, что самым ценным из сгоревшего оказалась картина Лакронова. Также пострадали еще несколько полотен, но уже современных художников. Эти картины имели скорее эстетическую, чем материальную ценность. Не то что обгоревший, только что отремонтированный выставочный зал восточного крыла.
При взгляде на него у меня даже закралась мысль: если в пожаре не удалось спрятать гибель ценных экспонатов и под это дело получить страховку, то, может, дело как раз вот в этих стенах? Может, не было на них никакой новой штукатурки и краски? А огонь, как заправский главбух, списал все бюджетные деньги со счетов подрядчиков и перекинул в карманы… Стоп, а кому это выгодно?
Следователь, не иначе как почуяв во мне конкурента, задумчиво почесал шею и, глянув на подписанный мной лист, протянул:
— Поддубник… Знакомая фамилия. И лицо тоже. А вот откуда — не могу вспомнить…
Тянуло съязвить, что из статьи. И та даже не в уголовном кодексе. Но смолчала. Капитан на меня и так косо смотрел, а после подобного как пить дать выставит из музея. Так что я, изобразив растерянность, произнесла:
— Я недавно на самокате сбила мужчину… Может, вас?
От такого предположения мужик закашлялся. И больше к вопросу идентификации не возвращался.
Но выставить меня побыстрее все же постарался. С учетом бумажной волокиты «побыстрее» затянулось не меньше чем на час. За это время удалось узнать предположительную причину взрыва, который, оказывается, случился в первые минуты пожара. Из-за него-то так и полыхнуло все враз.
Эксперты, осмотрев комнату, которая находилась рядом с реставрационной, нашли в той остатки лаков, красок, недогоревших бутылей ацетона, а главное — остов сварочного аппарата и развороченные баллоны с кислородом и газовой смесью…
Из этого предварительного заключения спецов я поняла две вещи. Во-первых, даже пожар полностью не может уничтожить всё и после него могут остаться улики. Во-вторых, не стоит задавать напрямую вопросы криминалистам. А то после следователь может о многом спросить и уже тебя. И тогда придется изображать любопытную дурочку изо всех своих сил. И стараться побыстрее сбежать.
Последнее мне и удалось в девятом часу вечера. Сил не было ни на что. Поэтому я малодушно вызвала такси и поехала к Юрику. Хотелось одного — спать…
И я задремала бы прямо в машине, если бы не вспомнила, что нужно убрать беззвучный режим на мобильном. Его я поставила, что бы не слышно было характерного клака, когда делаешь снимки.
Едва только я взяла в руки смартфон, как увидела, сколько сообщений мне пришло в мессенджеры. И половина из них — от коллег родной редакции. Все они жаждали… нет, не узнать, как у меня дела, а эксклюзивных подробностей пожара. А я закусила губу. Сообщить о событии — это одно. А вот выдавать все детали случившегося… Стоит ли? Все же идет следствие, которому я могу случайно помешать. К тому же сейчас я вроде как по другую сторону новостей. Не добываю их, а готовлю официальные комментарии от службы МЧС.
Словно в подтверждение моих мыслей, пиликнуло только что пришедшее сообщение от нового начальства. Если кратко, то оно хотело знать, куда я запропастилась, когда надо подготовить текст для ответа пресс-службы по поводу произошедшего пожара.
Я отписалась, что была на месте событий с первых минут и вот прямо сейчас еду на работу. Не успела дописать, что скоро буду и все сделаю в лучшем виде, как смартфон зазвонил. Едва приняла вызов, как услышала:
— Поддубник… — И вот вроде бы начальство назвало мою фамилию, а показалось, что замысловато выругалось. — Как так вышло?
— Что я там оказалась раньше других?
— Нет! — выдохнул Олег Старый лис Валентинович. — Как вышло, что ты все еще там! А твой текст для СМИ не тут, у меня на столе? — Судя по характерному звуку, раздавшемуся в динамиках, по этому самому столу босс только что постучал костяшками пальцев.
— Поняла. Сейчас буду, — выдохнула я.
— «Сейчас» — понятие растяжимое. От пары минут до вечности. Так что у тебя час на все, Карина, — на этом шеф отключился.
Я же выдохнула. Что ж, это даже больше, чем я рассчитывала. С этими мыслями озвучила водителю новый маршрут. Тот его не вдохновил, ибо обещал пробки.
Сквозь стиснутые зубы таксист прошипел заклинание, ускоряющее все рабочие процессы и позволяющее максимально сосредоточиться.
— Да блин! — выдохнул шофер и повернул на светофоре.
Механическая женщина тут же сообщила, что маршрут перестроен. Мужик в ответ выключил навигатор, не иначе как жалея, что то же самое нельзя сделать с чокнутой пассажиркой, которая сама не знает, куда хочет.
Я заметила это отстраненно, мимоходом, поскольку уже мысленно составляла будущую речь для начальства.
Так что, когда я доехала до управления, в голове у меня уже был текст. Мало того, что был. Он зудел на кончиках пальцев, просясь в этот мир. Так что едва я села за свое рабочее место, как застучала по клавишам.
Спустя сорок пять минут от звонка на почте начальства уже все было. А я была в раздрае, бессилии, усталости. Хотелось упасть лицом в подушку и забыться тяжким сном праведницы. Апатия и серость нахлынули вновь, напомнив о сегодняшнем непростом дне. В общем, состояние из серии: Александр Солженицын, Джек Лондон, Виктор Гюго, как говорится, кто знает еще — добавляйте.
Ответ от старого Лиса пришел почти мгновенно. Всего одно слово, которое порой выбешивало больше любых речей. «Ок», — гласило сообщение. И все. Никаких «спасибо» и «молодец».
Посчитав, что начальство все устроило, я посмотрела на часы. До полуночи еще было время. А меня в нем уже почти не было. Жутко хотелось спать. И диванчик в коридоре показался мне таким милым и уютным… Но я собралась (и в мыслях, и с вещами) и все же вызвала такси.
Вот только по иронии судьбы приехала та же самая машина. Водитель глянул на меня. Судя по мрачному лицу, узнал, родимый, и предупредил:
— Маршрут менять не буду. И так из-за вас потом в пробке проторчал минут сорок!
Я покладисто согласилась и залезла в машину, подумав, что водитель хоть и злой, но добрый. Потому что другой бы, завидев меня, дал бы по газам, сбросив заказ. Так что я приплюсовала к пяти звездам еще и чаевые.
В квартире у Юрика я оказалась, когда наступила первая минута того призрачного мига, который люди величают завтра. Приятель еще не спал.
— Чем занимаешься? — заглянув на кухню, уточнила я у друга.
— Придерживаюсь ПП, — гордо уточнил друг.
Я скептически глянула на масляный беляш в мужской руке, и друг со вздохом, как для неразумной дитяти, пояснил:
— Ну, смотри, на днях у нас были пельмени, а ещё плов. Сегодня вот пирожки… — любовно поглядывая на огромную, но уже полупустую тарелку с оными, возвестил Юрик.
Мне тоже как-то сразу захотелось стать поборницей такого питания, пока оно не кончилось в недрах Юрика. И я причастилась к сдобе. Вот только та оказалась очень сытной. После второго беляша в меня уже ничего не лезло.
Приятель же… Вздыхал и жевал… Жевал и вздыхал… А когда ничего не осталось, с сожалением поведал, что пирожков была вот такая горка. Которую он, к слову, сам напек. И даже рукой показал.
— И ты ее… — протянула я, не зная, чему больше поражаться: аппетиту друга или тому, что он совершил героический кулинарный подвиг. Чтоб он и приготовил что-то сложнее кофе…
— Ну надо же мне было как-то выживать в этой холодной одинокой ночи, — с патетикой выдохнул друг.
— Как-то ты слишком усердно выживал, — заметила я, дивясь мощи желудка приятеля.
— Я вообще парень старательный, — гордо отозвался он и вперевалочку, в лучших традициях пингвинов, потопал к себе спать.
Виктор
Тушили мы музей не столь долго, сколько проверяли, можно ли пускать туда оперативников. Если бы не рванули баллоны, было бы гораздо проще. А главное — старшой бы не пострадал. О том, как он, мы с парнями узнали первым делом, едва вернулись в часть. Оказалось, что хоть Веню и здорово помяло, но ничего жизненно важного не задело. Остальное же… Переломы зарастут, ушибы заживут, уязвленная мужская гордость… С ней было посложнее. И не только Вене, но и, как выяснилось, мне.
— А за проявленные храбрость и героизм при спасении товарища и при тушении пожара представлю тебя к награде, — хлопая меня по плечу, произнес зам, утирая пот с лоснящегося лба тыльной стороной ладони. В кабинете, хоть и час был уже вечерний, стояла почти июльская духота. Это и неудивительно, когда окна на южную сторону, а солнце жарит почти как летом. — Пока же будешь старшим в расчете.
От последних слов припекло уже у меня. И вовсе не от температуры в кабинете. Мне не хотелось, пусть и на время, занимать Венино место и вот так… когда он сам лежит на койке. Да еще и награду за это получать. Враз стало как-то тесно. Будто в гробу.
Я ответил заму мрачным взглядом.
— Любой бы на моем месте вытащил напарника, — отозвался я.
— Любой бы на твоем месте не ерепенился, а сказал: «Так точно!» — рявкнул зам, сурово зыркнув на меня.
— Так точно! — гаркнул я и вытянулся, как по команде «смирно».
— Есть возражения? — проведя ладонями по лысой, в обрамлении венчика седых волос, макушке, уточнил начальник.
— Никак нет, — ответил по уставу.
— Ну, это хорошо, что возражений нет, — хмыкнул довольный зам и добавил отеческим тоном: — Потому что все равно придется… И от награды тоже нос не вороти. Пригодится, если министерские на тебя бочку катить будут. Еще благодарен будешь, — устало махнув на меня рукой, выдохнул зам и скомандовал: — Свободен!
После этого приказа я и отправился к себе. До конца дежурства оставалась ещё целая ночь. И очень хотелось, чтоб прошла она тихо. Хотя… Леха и тихо — понятия несовместимые. Вот и сейчас, сев ужинать на общей кухне, он не унимался.
— Слушай, Ворон, я тут че подумал: эта же министерская… она ничего так. Подойди к ней, поговори. Извинись за то, что запенил ее… Цветочки подари, то, се… В общем, замути. Устрой жаркую ночку… Так и канал сохранишь, и удовольствие получишь…
Судя по всему, малой ещё что-то хотел сказать, но осекся.
— Лех… Ты слышал такую поговорку: слово не воробей. Вылетит — береги скворечник, — с намеком отозвался я, холодно посмотрев на напарника, у которого язык был без костей, мозги без тормозов, а тело без инстинкта самосохранения.
— А че я такого сказал-то? — непонимающе спросил мелкий. — Совместить потребности тела с сохранением своего дела…
— Ты предложил переспать за преференции, — подал голос механик, подхватывая вилкой спагетти. — Пару веков назад этим обычно занимались фаворитки и… проститутки.
— Спасибо, Михалыч, — голосом, далеким от благодарности, отозвался я.
— Не зфа фшто, — безмятежно ответил водитель, перемежая слова со смачным хлюпаньем: он, прикрыв глаза от удовольствия, начал втягивать в себя спагетти.
Выходило это у него впечатляюще. Если бы Михалыч был пылесосом, то однозначно самым мощным. Таким, который, начиная работать, поднимает у соседей снизу к потолку все. Включая самих соседей и диван. Потому что всасывающая мощь механика поражала. С тарелкой пасты, которую я готовил треть часа, он расправился за минуту. Оное время я потратил на то, что бы наложить еще две порции и, собственно, сесть есть. Леха же занимался несвойственным ему делом — смущался.
— Извини, я как-то не подумал, — он виновато почесал короткий ежик волос на затылке, — что это так стремно со стороны…
— Не «стремно», а «не по-мужски». Говори по-русски, салага, — беззлобно проворчал Михалыч.
Я же, накрутив пасту на вилку, задумался.
Мысли невольно начали раз за разом возвращаться к образу смугловатой девицы с короткой дерзкой стрижкой. Хотя почему возвращаться? Она и так все это время окончательно из головы и не выходила.
Глаза, в глубине которых таился вызов, решительный разлет бровей, миниатюрная фигура, точеные плечи, прямой, чуть вздернутый нос, насмешливая полуулыбка пухлых чувственных губ… Одним словом, сущая демоница! Такая способна устроить лесной пожар, не зажигая ни единой спички!
Но обычно люди с таким огненным темпераментом быстро переключаются, фокус их внимания легко сместить, но… с ними тяжело договориться. А что, если попробовать? Найти подход?
Я начал помимо воли вспоминать, сопоставлять, оценивать ее слова, жесты, мимику, поведение и мотивы поступков… Конечно, по части анализа в нашей семье равных не было отцу… Да ему вообще во многих вещах шла только высшая степень. Особенно в том, что касалось его работы, которая была для Воронова-старшего всем. Из-за нее он не принадлежал ни себе, ни семье. Только стране и службе.
Его командировки порой по нескольку лет. Слезы матери по ночам… Она всегда ждала его, любила и была несчастна в этих разлуках.
А я в школьные годы чаще видел директора, к которому меня вызывали, чем родного отца. Да, характер у меня в те годы был далеко не подарок. Да и сейчас тоже тот еще. Просто научился скрывать эмоции под ледяным спокойствием.
Именно из-за упрямого характера, а ещё наперекор отцу я поступил в университет, на инженерный. И даже окончил его с красным дипломом — не хотел, что бы моя семья была такой же, как у родителей, урывками.
А потом были армия и понимание, что в этой жизни действительно мое. Где мое место — здесь, в пожарной части, спасать людей и рисковать своей.
Воронов-старший мой выбор молчаливо не одобрил. Настолько молчаливо, что мы не разговаривали пару лет. Да и сейчас общение сводилось часто к звонкам раз в месяц.
Так что все проблемы в жизни я привык решать сам. И с нынешней тоже разберусь.
— Знаешь, Леха, а в твоих словах есть смысл… — задумчиво произнес я, глядя на тарелку.
Тут уже поперхнулся и закашлялся Михалыч.
— Ворон, это точно ты? — стуча себя в грудь, уточнил он.
— Да я не про подкат. Я про поговорить и извиниться…
«Во всяком случае, за мобильный, который нечаянно прихватил. Она из-за него, похоже, несколько часов ждала в оцеплении», — добавил я мысленно. Вот только как связаться? М-да, ты, Воронов, конечно, умудрился взять у девушки телефончик так, чтоб без номера…
Карина
Поздний ужин в компании Юрика оказал на меня благодатное действие. Выяснилось, что секрет моей дикой усталости не столько во сне, сколько в голодовке: я не ела с самого утра. И вот сейчас организм, получивший энергию, решил, что так и быть, пока он не отрубается, но если что — то в любой момент готов!
Я же попыталась собрать волю в кулак и засесть за ноут — поискать новое съемное жилье, куда смогу из старого, затопленного, перевезти все свои вещи. И я даже мужественно достала лэптоп, открыла его и… очнулась только в третьем часу ночи, когда на улице истошно заорала сигнализация машины. И, только глянув в нижний угол монитора, поняла, что все это время я сидела за своим компьютером, ища информацию по Лакронову и музею. А в уголке поисковой строки сиротливо и смущенно была открыта единственная вкладка сайта объявлений…
М-да… Мне было впору самой на нем размещаться с заголовком «Куплю новую силу воли». А все потому, что моя собственная, похоже, сбежала. А что поделать, если эта паразитка слабая, дохлая и не поддается никакой дрессировке…
Вот хотела ведь провести вечер с пользой! А получилось — с любопытством. И главное, что оно до конца не удовлетворено! О Лакронове я узнала много интересного, но не особо ценного. И не факт, что абсолютно достоверного. Благо живописец жил не в эпоху Возрождения, а в советское время. До Великой Отечественной был художником. Потом фронт, дошел до Берлина… Там он и умер в июне сорок пятого, так и не вернувшись в родной город: больное сердце, бившееся всю войну, вдруг дало слабину. Его последней картиной стала «Весточка», которую он написал за неделю до смерти, сменив винтовку на кисти.
Когда я пошла искать информацию именно об этом полотне, то наткнулась на портал аукционного дома. На нем-то и выяснилось, что наброски художника, выставленные для продажи, могла позволить себе даже я: всего-то треть зарплаты. Конечно, полноценные полотна стоили несколько сотен тысяч. Но это не те деньги, ради которых стоило бы устраивать пожар в музее. Новая иномарка и та дороже. Не думаю, что сгоревшая «Весточка» была какой-то особенной. Хоть и последнее творение мастера. А значит, и застраховать ее на баснословную сумму не могли…
А если пожар скрыл следы отсутствия ремонта?.. Тут уже все было куда проще: поиски в сети информации по бюджету ремонта, итоги тендерных торгов, данные подрядчика…
После просмотра общей сметы, которая оказалась в открытом доступе, стало понятно, что особой выгодой тут тоже не пахнет. Ничего масштабного и монументального минкультом не планировалось. Лишь легкая косметика выставочного зала. А криминалисты уж наверняка отличат старые краску и побелку на стенах от новых. Так что и эта версия оказалась на первый взгляд пустышкой.
— Поддубник, ты страдаешь ерундой! — выдохнула я, поняв, сколько времени угробила впустую.
Откинулась на спинку дивана, чувствуя, как затекли плечи и ноет шея. Хлипкий настольный вентилятор, пыхтевший лопастями изо всех своих мелких сил, не спасал от духоты. Хотелось спать. Вытянуться на кровати и как дремануть… А еще моря, солнца, прохладного стакана сока… Да много чего хотелось, а сбылись усталость и кофе.
Я глянула на тумбочку рядом, насчитав пять кружек. Пять! За одну ночь. Наверное, у меня сейчас по венам тек вместо крови он. Черный, концентрированный, без сливок, зато с двойным сахаром.
Помимо воли широко зевнула. Глаза слипались и слезились, но я упорно вернулась к монитору, пытаясь понять: что же мне во всей этой истории не дает покоя?
Мои пальцы легко заскользили по клавиатуре, но на этот раз не вводя запрос в поисковой строке. Я набирала сообщение давней знакомой, занимавшейся продажей старинных предметов искусства. Проконсультироваться, не повлияет ли гибель «Весточки» на стоимость остальных полотен художника. Вдруг те поднимутся в цене…
Увы, антикварщик не полуночничала, как я. Так что ждать скорого ответа было бессмысленно. А вот самой поспать было хорошей идеей.
Думала, что едва голова коснется подушки, как я отрублюсь, но не тут-то было!
Оказалось, что в третьем часу майской ночи может быть одновременно и холодно, и жарко, а колючее до кусучести шерстяное одеяло может цапнуть даже через ситец. Я ворочалась и вертелась на диване, борясь с бессонницей до такой степени, что уже пошла в рукопашную. Увы, победила она. Жаль только, без нокаута. В его забытье я бы точно пробыла до утра. А так лишь взмокла.
Нет, все же пятая кружка кофе была лишней. И четвертая тоже… Вслед за мыслями о бодрящем напитке пришли другие. Много. И иные — такие идиотские: интересно, какие в музее перекрытия? Если деревянные, то почему не вспыхнули? А если бы пожарников было больше, они бы потушили все быстрее? И почему в присутствии одного огнеборца я становлюсь такой легкоранимой? В смысле могу пораниться, покалечиться, загореться или просто упасть на ровном месте?
На мыслях о Воронове я и заснула.
А потом сквозь дрему мне послышался скрип приоткрытой двери. Приподнялась с дивана, пытаясь вглядеться во тьму коридора. Судя по звукам, там кто-то был. Юрик? Да нет! Приятель бы не тихарился. Тем более в своей-то квартире.
Может, вор? Или… Все внутри похолодело. Неужели бывший шеф не зря опасался и мне решили отомстить за статью? Выследили и…
Страх зародился где-то в районе солнечного сплетения, с каждым мигом ширясь и прорастая в тело. Я чувствовала его все отчетливее. Он был словно змеей, чей хвост завязался узлом, а гибкое тело обвило мой позвоночник в удушающем захвате, который ломает жертве кости.
Колени задрожали, руки взмокли, а горло, наоборот, пересохло. Мозг же наконец очнулся и начал лихорадочно соображать, где меня могли увидеть, найти, как сюда проникнуть. Хотя на последний вопрос ответ долго искать не нужно: для взломщика подобрать отмычку к замку нетрудно.
Пока мозг анализировал ситуацию, тело же, кажется, действовало само. Ноги, хоть поджилки и дрожали, бесшумно опустились на пол, а в следующую секунду я перетекла каплей ртути к дверному косяку. Схватила первое, что попалось под руку, — словарь антонимов. Увесистый том мог как подарить знания, так избавить от оных через сотрясение. Во всяком случае, вес издания на это намекал.
«Так, Поддубник, ты никого и ничего не боишься! Только иногда. И только себя!» — с этими мыслями я перехватила свое оружие поудобнее и затаилась в засаде у двери. Потому что половина победы над врагом — это победа над собственным страхом. Липким, удушающим, заставляющим принимать неверные решения. И если перед атакой запаниковал — считай, уже проиграл. Так что тебе перед нападением страшиться никак нельзя. Иначе не сможешь оглушить и дать деру из комнаты в коридор.
Был, конечно, еще один вариант — окно. Но седьмой этаж с типичной застройкой, без каких-либо карнизов и барельефов, с пролетарской голой кирпичной кладкой, как-то не вдохновлял. Затаиться тоже был не вариант: если пришли за мной, навряд ли, не обнаружив девичье тело в кровати, бандит развернется и тактично уйдет. Так что я решила действовать на опережение и напасть первой.
Створка тихонько отворилась. Ворюга, не увидев меня во тьме, между тем бесшумно шагнул в комнату, увидел ноутбук, лежавший на журнальном столике, и, крадучись шагая по кромке тени, двинулся к нему. Я оказалась за спиной грабителя. Высокий, зараза. И плечистый. Чтобы оглушить такого, все силы понадобятся.
Замах. Книга понеслась навстречу макушке. Знакомой такой… Отливавшей серебром в отблесках луны. Свет той обрывками кружева проникал в комнату.
Тип, словно что-то почувствовав, резко развернулся, уходя от удара. Так что словарь лишь оцарапал его затылок углом обложки. А в следующую секунду книгу перехватили, дернув на себя.
Но я девушка со сложной душевной (в том плане, что придушить могла, завязав противника морским узлом) организацией. А ещё у меня были рефлексы! И инстинкт выживания! Исключительно из-за них, а еще из-за собственного упрямства я вцепилась в край издания.
Противник оказался силен, я — упряма, ковер под нашими ногами — стар для этого всего, и… Я ощутила, как ворс под ногами куда-то поехал… Мы: и я, и преступник — потеряли равновесие.
Упала на мужское тело. А в следующую секунду оказалась уже снизу, прижатая лопатками к полу… Но чтобы над свободной прессой довлела преступность? Не бывать этому! Моя нога резко согнулась, колено впечаталось в мужской пах.
— Ох… — выдохнул тип, и только тут я посмотрела на его лицо. Ворон!
— Какого черта ты здесь делаешь? — Сама знаю: вопрос не очень умный. Да и задан, мягко говоря, не ко времени. Но психологи же рекомендуют вести с преступниками переговоры, тянуть время… В общем, я делала, что умела в экстремальных ситуациях, — несла чушь!
— Может, я тебя хотел увидеть. Поговорить, узнать о тебе побольше, рассказать о своем видеоканале…
Мужское лицо было насколько близко, что горячее дыхание Вика касалось моих губ, а его светлая челка — лба. Я ощущала запах Ворона, с нотками обжаренных кофейных зерен и горького миндаля.
Мы замерли. Вик сглотнул, а затем прикрыл глаза и втянул воздух, словно пытаясь успокоиться, взять себя в руки.
— Ты просто невозможная… — хрипло произнес он. — Бескомпромиссная, настойчивая, мстительная, упрямая… Ты меня бесишь и при этом безумно нравишься…
— Это воспринимать как оскорбление? — спросила я и облизала враз высохшие губы.
— Вообще-то это было признание девушке, в которую я влюбился, — рвано выдохнул Вик.
А в следующий миг горячие мужские губы накрыли мои. И я даже как-то не подумала возражать, что свободе слова в моем лице не дали высказаться… Потому что этот блондинистый гад целовался просто умопомрачительно! До мурашек. Дико, страстно, жадно, требовательно. Я даже не подумала сопротивляться. Наоборот, приготовилась со всем комфортом получить удовольствие. Я хотела этого безумия губ и тел. Из груди вырвался стон. Моя футболка, в которой спала, задралась, как и куртка Ворона. Я провела ладонями по мужской спине, ощущая сильные напряженные мышцы под своими пальцами, чувствуя, как огнеборец впивается мне в шею своими губами…
Когда поцелуй из яростного, дикого, сумасшедшего стал глубоким, проникающим, кажется, не понял ни один из нас. Я цеплялась за мужские плечи, руки Вика ласкали меня, не давая ни шанса отстраниться.
Горячие тела, бешеный пульс… Я повернулась, желая быть сверху, и… Грохот. Падение…
Первая мысль была: «Почему мы занялись этим на такой узкой и высокой кровати?» Вторая: «Какая кровать?! Где пол?» И третья: «Кажется, я вывихнула плечо». Боль в последнем меня и отрезвила. Я открыла глаза, чтоб лицезреть перед носом ковер и утро, которое по нему гордо вышагивало.
А я лежала у него на пути, завернутая в шерстяное одеяло, как в кокон.
Сон… Всего лишь сон… Правда, из тех, после которых хочется расцеловать будильник. Ну в моем случае пол. Прикошмарится же такое. Да еще с блондином в главной роли. Хотя не могу не признать: во сне он был шикарен во всех ракурсах и позах.
В реальности же… Ворон бы меня не поцеловал, а придушил: обвинила в поджоге, преследую (пусть и для того, что бы телефон отобрать), канал закрыть требую… На пару секунд даже как-то неудобно стало. А затем я случайно посмотрела на часы и… По-моему, шесть утра в последнее время наступает как-то слишком часто, быстро, а главное — внезапно!
Хотелось бы сказать, что я подорвалась с места, но, по правде, я покатилась до двери, разматывая кокон из одеяла. За этим ритуалом размумифицирования меня и застал Юрик. Глянул на мою половую ориентацию относительно двери, сонно пробурчал про утренние постельные извращения у некоторых и утопал на кухню промышлять кофе.
Мне на такую роскошь времени уже не оставалось, так что я, освободившись наконец из одеяльного полуудушающего захвата, рванула в ванную и одеваться.
На работу я прибежала вовремя, но настолько злая и голодная, что могла кого-то и покусать. А от числа задач, которыми меня щедро осыпала Снежана Вампировна, и вовсе озверела.