Глава 29

Я киваю, внимательно разглядывая Демида. И верю ему. Хочу верить.

Бронский может просто не ответить, если ему это не надо, но открыто врать не станет, и хоть я уже давно не уверена, что хорошо знаю его, и всё же надеюсь, что распознать ложь способна.

— Ты решила, я попросил её притащить тебя в клуб за нами понаблюдать? — бьет прямо в цель Демид, усмехаясь. Я так отвыкла от откровений с ним, что решаюсь на ответ не сразу.

Бронский по-прежнему мне не друг, и не приятель вовсе, вряд ли наша ночь вмиг перевернет всё то, что творится вокруг. И какое конкретно отношение он имеет к происходящему — тоже вопрос открытый. Мне не хочется выныривать из нашей иллюзии, но назад пути нет. То, что он готов услышать мои вопросы — большой шаг, у меня сердце сбивается с ритма лишь от одной мысли, что Демид решает меня выслушать, но… сблизимся мы после этого или напротив отдалимся?

Пауза затягивается, и я всё же отвечаю:

— Я не знала, что думать. Но тот мужчина с улицы… — вспоминаю амбала, который протрезвел волшебным образом всего лишь от одного вида моего бывшего мужа. — Он показался мне очень странным и… не был похож на пьяного, — формулирую ответ. Опускаю глаза, делая глубокий вздох и вновь поднимаю, точно зная, что встречу очередную ухмылку.

И не ошибаюсь.

— И ты думаешь, я подослал и его, чтобы тебя спасти и затащить в постель?

Он поднимает брови, а я качаю головой.

Демид не подбирает слов, и как всегда, обескураживает прямотой, но теперь он не прав в своем выводе. Я думаю не об этом варианте, и всё же чувствую как покалывает в груди от его слов, они на меня действуют, хоть Демид даже не подозревает в каком ключе — дежавю снова подбирается, окуная в прошлое. Несутся воспоминания, одно, другое, третье.

Иван, нападающий на меня после тренинга.

Глеб, появляющийся, словно ниоткуда.

Он спас меня. Он спас.

Случайность ли?

Вздыхаю. Какой-то бред. Иваном двигала обида, а Глеб просто оказался поблизости.

Вот только Демид, намекая, что Астахов в моей жизни не случайный попутчик, уверенно поселяет в душе сомнения. Отбрасываю мысли. Это всё потом.

Нет, я не думаю, что Демид таким образом планы строил относительно моей персоны, вчера я скорее решаю, что ему не было до меня дела, что он прекрасно проводит время с Оксаной и получает удовольствие, пока я с ума схожу от собственных картинок.

И если вдруг цели и были, то совсем не такие радужные, и что ждал меня снаружи этот тип совсем не потому, что Бронскому спасти меня потребовалось, уж злость бывшего я спутать ни с чем бы не смогла — а он был в ярости.

Но и вариант, что меня перехватывает не просто пьяный отдыхающий со счетов сбрасывать рано.

Однако выходит, Демид вообще ко всему этому отношения не имеет. Тут же мысленно ухмыляюсь. Имеет несомненно. Вот только какое?

— Я считаю, что этот мужчина оказался там не просто так, — всё же даю свой ответ. — И ты появился очень вовремя… Спасибо.

Сжимаю пальцы вокруг чашки, добавляя последнее слово. Я вкладываю в него нечто большее, чем благодарность за то, что Демид меня вчера спас. Да, я безусловно рада такому стечению обстоятельств, и хоть Бронский об этом даже не догадывается, но всё же «спасибо» относится к другому событию — он не остается с Чистяковой в випе надолго, а волею судьбы оказывается рядом со мной. Со мной, а не с ней.

Делаю несколько глотков остывшего напитка и давлю в себе очередную порцию ревности. Всё ещё не знаю, почему Демид решает выйти из клуба и почему без Оксаны. Что он к ней чувствует и как далеко они заходят наедине. Все эти вопросы сегодня не прозвучат — на них я права не имею. Поэтому лишь добавляю:

— Уж в спасителях тебя я точно видеть не ожидала, ведь всё это время… — запинаюсь. Смотрю в карие глаза, и сердце снова напоминает о себе учащенным ритмом. Я коротко выдыхаю и все же нахожу в себе силы закончить начатое: — Ты ненавидел меня, и я тебя понимаю.

Насмешку Демид сменяет на внимательный взгляд. Долгий, тяжелый. Что-то жгучее подступает к глазам, к щекам приливает жар, становится так душно, словно воздух вмиг исчезает, я не выдерживаю, и резко поднимаюсь с места.

Отхожу к столешнице, и опираясь руками на неё, унимаю внезапно подступающие эмоции. Спокойно, Лика, ты столько времени держала себя в руках и сейчас справишься. Считаю до двадцати и слышу, как скрипит стул, как его ножки скользят по полу, оповещая, что Демид встает, и когда Бронский подходит сзади, закусываю губу. Нет, жалость мне не нужна, реветь я не буду. Он не увидит слёз, это слишком.

Демид тем временем ко мне не прикасается, просто стоит и молчит, и даже спиной чувствую, как сильно он напряжён. В беззвучных колебаниях воздуха распознаю еле уловимый сигнал — Бронский немного наклоняется, а я интуитивно понимаю — любой вопрос, который он решит задать, будет выстрелом в упор.

У меня совсем немного времени, чтобы хоть немного подготовиться. Вот только как это возможно, когда он близко так? Прямо сейчас его дыхание опаляет шею, и кожа тут же покрывается мурашками.

— Нам нужен ещё кофе, — говорю, в попытке справиться с эмоциями. Засыпаю молотые зерна в контейнер, наливаю воду в емкость, нажимаю на кофеварке кнопку — автоматические движения, ничего особенного, но пара минут меня спасает.

Я готова продолжить разговор.

Но не успеваю обернуться — Демид меня опережает:

— Зачем, Лика? — слышу его вопрос и тут же замираю, я, конечно, сразу понимаю, о чем идет речь, и по позвоночнику проходит холод, запретная тема врывается неумолимо: готовься — не готовься, а больно всё равно будет.

Резко оборачиваюсь, и тут же натыкаюсь на мрачный взгляд в упор, он пробирает своим упреком до покалываний в кончиках пальцев. И я выдерживаю паузу, приводя мысли в порядок.

Я ждала этот вопрос год.

Целый долбаный год была готова объяснять, биться, выпрашивать прощение, ломилась в закрытые двери, даже смирилась с тем, что Демиду попросту неинтересно, что тогда произошло, передумала массу вариантов от тех, где чувства мужа давно остыли, и поэтому он даже слушать меня не желает, до тех, что я совершенно его не знаю, и он сам ждал повода со мной порвать.

И несмотря на то, что от безысходности такие мысли меня посещали, а всё равно казались бредом.

Но Бронский так уверенно пресекал любые попытки ему что-то объяснить, мне оставалось лишь довольствоваться испепеляющим чувством вины и нелепыми подозрениями.

И вот сейчас он внимательно рассматривает мои глаза, словно ловит каждое движение, а я стою, и впервые за всё это время понимаю, что ответа у меня нет. А любые оправдания будут звучать просто смешно, через это я уже проходила. Вдруг понимаю простую истину, Бронский ведь ответа и не ждёт, он лишь озвучивает то, что его когда-то волновало.

— Я виновата, но дело не только во мне, Демид, и ты это знаешь.

Рассматриваю карие омуты и, окунаясь в воспоминания, восстанавливаю в памяти всё до мельчайших подробностей, опускаю глаза, с какой стороны не зайди — испортила всё я. Сейчас понимаю, могло бы быть по-другому, если бы не череда случайностей, но винить не себя, а обстоятельства, глупо.

Бронский усмехается, но взгляд тут же тяжелеет:

— Я застал вас, Лика.

Напоминает, как будто я хоть на секунду забыла, что натворила.

Хотела бы я вычеркнуть заодно и то утро из памяти, но это моё наказание — истязать себя. Мне нет оправдания, и то, что я толком ничего не помню, оттого и объяснить не могу, меня не оправдывает. Я заслуживаю его ненависть и именно поэтому всё это время просто принимаю боль.

— У тебя есть полное право меня во всём обвинять, — отбиваю удар, не отводя взгляд. — Но я бы не оказалась у Глеба, если бы ты не уехал, если бы отвечал на звонки и если бы… — чувствую, что начинаю задыхаться, и всё же, глотая обиду, выпаливаю: — Если бы сам был со мной до конца откровенен.

Замечаю, что Демид сжимает кулаки, делает шаг назад, а затем просто отходит и, останавливаясь у окна, замирает. Я разглядываю спину Бронского, поднимаюсь взглядом выше, шея и плечи тоже напряжены:

— Ты встречалась с Глебом тайком от меня, — не спрашивает, а констатирует факт Демид, упрёк справедливый и несправедливый одновременно.

Мне очень многое хочется сказать, волна возмущения тут же поднимается снизу вверх, я могу прямо сейчас возразить, и пытаясь что-то доказать, но я знаю, как действуют на него мои объяснения. Я уже это проходила. Чем их больше, тем яростнее он их отвергает. Оправдываться я не буду, но у Бронского есть выбор верить мне или нет.

— Всё не так. И как бы не казалось, но у нас с Глебом не было тогда отношений. Я ведь говорила тебе…

— Это всё уже не имеет значения, Лика, — отрезает он.

Даже со спины распознаю ухмылку Бронского, он качает головой, всё так же глядя куда-то через стекло, моросящий дождь усиливается, капли отскакивают одна за одной, а я пытаюсь поставить себя на место Демида. Смогла бы я его простить? Просто поверить и простить, без объяснений и разбирательств? Ответ возникает тут же.

Но выбираю сейчас не я. Если место в сердце Бронского занято чувствами к другой — мне останется только смириться. И никакие объяснения ситуацию не изменят. Но сейчас я хочу, чтобы он просто мне поверил, без доказательств и теорем. Без доводов и логики.

Чтобы он не разумом выбирал свой ответ, а чувствами.

Хочу, чтобы ему это было нужно.

— А имело ли всё это значение? Было ли важно? Мои объяснения тебе никогда и не были нужны.

Демид теперь оборачивается, прищуривается и снова делает ко мне несколько шагов. Останавливается так близко, что снова приходится контролировать собственное дыхание.

Он наклоняется, и сердце пропускает пару ударов, я не сразу понимаю, что Бронский тянется за кофе, берёт чашку, и когда я уже не ожидаю его реакции, вдруг переводит взгляд на мои глаза:

— Было. И сейчас важно, — шепчет он и теперь выпрямляется. Мимолетный намек свое дело делает — по позвоночнику проносится дрожь. — Но объяснять тебе ничего не нужно, ты права. Это ничего не изменит.

Он подносит чашку к губам, делает глоток, по-прежнему взгляда не сводя. И отставляя кофе вновь, опирается двумя руками на столешницу так, что я оказываюсь между ними. Собраться я не успеваю — Демид разрывает тишину, словно новым выстрелом:

— Ты его хотя бы любила?

Воздух тяжелеет, внутри всё сковывает вмиг — мои чувства не имеют никакого отношения к Глебу.

Делаю глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, бросаю взгляд на губы Демида, и возвращаясь вновь к карим глазам, на выдохе произношу:

— Я никогда его не любила, Демид, — отвечаю на вопрос, который даже звучит неуместно. — И не люблю, — добавляю и взгляд теперь не отвожу. Я хочу, чтобы он знал — в моем сердце никогда не было другого. На мгновение вижу боль в темных глазах, хватаюсь за неё, как за спасение.

И тут же проносится простая мысль — он тоже чувствует.

Вижу это или хочу в это верить, но не успеваю толком всё осмыслить, потому что Демид закрывается, снова надевая маску безразличия — продолжения не будет. Пульс бьётся в висках, сердце колотится как сумасшедшее, как будто на мгновение дали надежду, чтобы снова её безжалостно отобрать — мне не пробить его броню, сколько бы приемов не знала, сколько бы умных книг не читала — тут я бессильна.

И пусть откровенного разговора не выходит, но всё же кое-что я из нашей беседы выхватываю.

Я чувствую, что небезразлична ему, не могу знать, в каком качестве, и не стану утверждать, что у нас когда-нибудь получится всё вернуть. Возможно, он вообще решает отсечь прошлое и окунуться в новые отношения без груза предательства в прошлом.

Год — достаточный срок, и если Демид всё это время просто жил в свое удовольствие, то в теперь он вполне может быть готов к новым отношениям. Потому что и сам не прочь остановиться после года разгульной жизни. Вот только не со мной.

Но сегодня он здесь. И хоть закрывается, но вижу, что ищет в моих словах ответы на свои вопросы, которые звучат лишь между строк. А это значит, ему не плевать. Не плевать, чёрт возьми! Эта осознание будоражит, сводит с ума и вновь бьет правдой по щекам.

Демид, вполне возможно, здесь по простой причине — тоже хочет поставить точку в нашей незавершенной истории. Только я за новую страницу, а он, быть может, рассчитывает на яркий финал, чтобы «книгу» закрыть и поставить на полку.

Собственное бессилие убивает — я не могу его удержать. Бронский из тех, с кем невозможно играть, и предугадать действия тоже без вариантов. Готова ли я его отпустить? Внутри себя. Понять, что навсегда. Готова?

Пока что нет, не прямо сейчас. Пока он в жалких сантиметрах от меня, пока я могу прикоснуться, лишь руку протянуть и снова обнять, прижимаясь к его груди — не готова. Эта мысль вызывает горечь, но несмотря на тоску, я близка к тому, чтобы разжать пальцы. Если он этого по-настоящему хочет.

Демид, отталкиваясь от столешницы, теперь выпрямляется, а я всё ещё чувствую на себе его дыхание, наваждение отпускает медленно. Он всё ещё близко, но уже неумолимо отдаляется. Но как же хочется его просто притянуть к себе. Ещё немного задержать, хотя бы на пару часов, не думаю, что у нас много времени. К сожалению, это хорошо понимаю, и иллюзий нет. Я большая девочка.

— Ты права, Лика, — устало произносит Бронский, внезапно прекращая затянувшуюся паузу. — Дело не только в тебе.

Он качает головой, руки он засовывает в карманы джинсов, замечаю, что взгляд исподлобья меняется, и я понимаю, что тема сейчас сменится:

— Есть кое-что, что ты должна знать.

А потом разворачивается и теперь занимает место за столом. Взглядом он предлагает расположиться тут же. С удивлением смотрю на него, чувствуя волнение, Демид меня не балует откровениями — и каждое его слово для меня открытие. Беру две чашки и сажусь напротив. Подвигаю одну к нему, звук эхом разносится по комнате, и Бронский поднимает на меня взгляд.

— Ты помнишь наше первое свидание? — интересуется так просто, что я замираю. Не понимаю, почему Демид задает этот вопрос, и поднимаю брови. Он ещё спрашивает… Да я вряд ли вообще когда-нибудь забуду.

— Помню, — отвечаю коротко, унимая эмоции от внезапных воспоминаний.

Демид опирается на стол локтями, пристально меня разглядывает.

— Ты интересовалась заброшенным районом.

— Который после сгорел, — киваю снова.

— Ты говорила, вы там жили.

Просто молча прищуриваюсь. Демид внимательно изучает меня глазами, он как будто снова ищет ответ на вопрос, о котором я даже не догадываюсь. А потом глубоко вздыхает и продолжает:

— Юдин об этом знает и ищет кое-какие документы, — он делает паузу, а я хмурюсь. — Они ему необходимы для продолжения проекта, который должен быть построен на этом месте. Точнее, ему нужно их изъять для успешного продолжения работ.

— И причем здесь я? — непонимающе поднимаю брови. Ловлю очередную ухмылку.

— Потому что считает, ты можешь что-то об этом знать. И есть основания.

Глаза округляются непроизвольно:

— Он меня с кем-то путает.

Демид игнорирует моё недоумение. Пристально рассматривает мои глаза, и всё же отвечает:

— Это вряд ли. К тому же, кое-кто делает всё, чтобы он думал иначе.

Минуту мы ведем безмолвный диалог, Бронский этой паузой дает мне самой прийти к ответу, и когда я его нахожу, крепче сжимаю чашку в руках и произношу:

— Глеб?

Вижу, что попадаю в точку, и в голову врываются сотни вопросов. Мысли хаотично обдают то холодом, до жаром. Я вспоминаю, намеки Астахова, что Мирослав меня больше не потревожит, но всё равно не вижу в этом очевидного ответа. Допустим Глеб что-то нарыл на Юдина, но при чем здесь я до сих пор неясно.

— Зачем ему это?

— Интересный вопрос, — снова получаю взгляд в упор. Замечаю на лице Демида тень недоверия. Мне прямо сейчас кажется, что он словно прощупывает, проверяет на достоверность мои эмоции. Он мне не верит? Не верит, что я действительно ничего не знаю? — С одной стороны, Мирослав действует без церемоний, — тем временем продолжает Демид, всё ещё оценивая мою реакцию. — И его предположения, что вы вместе что-то задумали, уберегает и тебя от его определенных действий. Можно решить, что Глеб тебя таким образом оберегает, — за ухмылкой Демида следует мрачный взгляд.

Теперь по позвоночнику пробегает холод — факт очевидный, этот Мирослав способен на многое, ради достижения цели. Особенно если дело касается больших сумм.

— Но ведь Юдин может легко понять, что я не в курсе. Да хотя бы просто спросить. И откуда бы мне вообще это знать.

— Допустим, ты понятия не имеешь о происходящем…

— Так и есть, — говорю уверенно. Демид непоколебим, но не спорит:

— Хорошо, — кивает, соглашаясь пока что только внешне. Что он на самом деле думает, я знать не могу. — И что бы ты сделала, если бы он напрямую поинтересовался у тебя бумагами?

Закусываю губу:

— Попыталась бы выяснить, почему он считает, что у меня эти документы могут быть.

— Ты бы принялась их искать, — кивает Демид. — За тобой бы, разумеется, проследили, но в этом есть риск. Если ты не в курсе, могла бы нарыть что-то, что Юдину не понравилось бы. Вариант, что ты действительно осведомлена и заодно с Глебом, сделал бы тебя более осторожной, и до бумаг добраться стало бы в разы сложнее. Куда проще было за тобой наблюдать и сначала выяснить, что ты знаешь.

Теперь понимаю, к чему он клонит. Юдин не знает, в курсе ли я, что эти документы существуют, что в принципе так и есть. Занимая позицию наблюдателя можно очень много выяснить перед тем, как действовать, сбор фактов для полноты картины верная стратегия в ряде случаев, я и сама так делаю, правда в совершенно других сферах, но мои действия безобидны в отличие от того, чем занимается Мирослав, и у него достаточно полномочий для более быстрых решений.

— Куда проще использовать тот же шантаж, — пожимаю плечами и снова получаю в ответ ухмылку.

— Юдин не зря занимает свой пост. Он следит за своей репутацией и действует по-другому. Шантаж проще, но лишает иных привилегий.

Не могу не согласиться с этим, всего одна встреча с этим человеком позволяет мне понять простую вещь — он опасен, опасен настолько, что кажется пробирается в твои мысли ещё до того, как ты приходишь к какому-то выводу.

Но вряд ли к Юдину возможно подкопаться — слишком безупречна его «оболочка». Даже сейчас, вспоминая атмосферу, царившую в его кабинете, хочется поёжится и обнять себя руками, закрыться и не дать позволить собой манипулировать.

Крутится какая-то мысль, которую никак не могу ухватить, слишком много новостей для одного утра, нужно для начала мысли в порядок привести, осознать, что с этим делать дальше. Бронский так много знает о Юдине, что невольно прихожу к выводу — он во всём этом не сторонний наблюдатель. Это лишь подтверждает мои предыдущие сомнения относительно него и становится снова не по себе.

Мы теперь молчим и кофе допиваем в тишине, я перевариваю новые факты, Демид просто наблюдает за мной, и под его пристальным взглядом снова чувствую волнение. Юдин, Глеб, документы — всё это постепенно отходит на второй план, потому что Бронский всё чаще бросает взгляд на мои губы.

— И почему ты мне сейчас это рассказываешь? — задаю вопрос, пытаясь отогнать морок. Я чувствую, как тяжелеет воздух, Демид немного наклоняется и пониженным тоном произносит:

— Потому что раньше был уверен, что ты в курсе некоторых действий Глеба.

— А сейчас…

— А сейчас нет, — отвечает односложно. При этом он не договаривает, я вижу это, но даже то, что делится информацией — уже событие невероятное. И рассчитывать на подробности глупо, Бронский выдает только то, что считает нужным.

Напряжение растет, кофе допит, разговор окончен, следующий шаг — Демид просто уйдет, оставив мне лишь воспоминания о нашем сумасшедшем порыве и аромат парфюма на подушке. Но когда уже встав с места, определяю чашки в раковину, чувствую позади движение и резко оборачиваюсь. Демид стоит в паре шагов и наблюдает за мной исподлобья.

— Мне пора, — говорит он. И всё-таки скользит взглядом ниже, моя футболка кажется теперь мне слишком короткой, хоть и прикрывает бедра. Когда Демид поднимает взгляд, я просто киваю. Делаю шаг в сторону, решая, что он пройдет на выход, там в прихожей его рубашка и пиджак, но Бронский, видимо, решает пропустить меня, поэтому шаг делает в мою сторону, и мы теперь друг к другу слишком близко.

Удар сердца, потемневший взгляд, и Бронский одним движением вдруг притягивает меня к себе. Этот жест не порыв страсти, это нечто большее, более глубокое и осмысленное, Демид теперь крепко прижимает меня к своей груди, гладит по волосам, зарывается носом в мои волосы и делает глубокий вдох.

— Будь осторожна, Лика, — слышу его шепот. — Будь, пожалуйста, осторожна.

Его губы у виска, стук сердца под моими ладонями, мне уже больно, что он меня оставляет. И я отчаянно сжимаю губы — не хочу, чтобы он уходил, это сильнее меня. Поднимаю взгляд и тут же чувствую на себе мягкие губы, Демид целует меня, едва касаясь, осторожно, бережно, впервые вот так за всё время, что мы сегодня провели вместе.

Кружится голова, внутри расползается тепло, он уходит, но я отдаюсь моменту, отбрасывая прочие мысли. Отвечая на поцелуй, вкладываю все свои чувства — просто тону в этом мужчине, понимая, что это последняя возможность его обнять, пустота уже подступает, хотя я всё ещё чувствую под ладонями сумасшедший ритм.

Прекращается всё резко, Демид просто отрывается от меня и снова утыкается в волосы, тяжело дыша. А я хватаю ртом воздух и уже ничего не могу поделать с единственной мыслью, заполняющей полностью своей необратимостью. Всё. Это конец.

Гул в ушах нарастает, мне вдруг кажется, что Демид шепчет: «Прости». Но пульс бьется слишком громко, чтобы быть уверенной, что мне это не слышится. Поднимаю взгляд, а Бронский разжимает объятия и делает шаг назад.

Наблюдать, как он уходит — это мазохизм, но я все равно слежу за каждым его движением.

Молча, Демид бросает на меня ещё один взгляд, который пробивает до дрожи, но я стою не в силах пошевелиться. Он разворачивается и скрывается за аркой, не иду за ним, я должна дать ему уйти. Спустя пару минут слышу хлопок двери и теперь бегу в прихожую, словно только что отмираю.

Пустота. Снаружи и внутри.

Тупое оцепенение.

И даже нет слез.

Не подхожу к окну, чтобы проследить, как он уезжает, не поднимаю с пола запонку, которую вижу тут же на полу — видимо, Демид вчера обронил. Я просто иду в комнату и падая на кровать какое-то время пялюсь в потолок. А потом накрываюсь подушкой и кричу.

Не знаю, сколько проходит времени, когда снова засыпаю, но перед сном я погружаюсь в самые острые воспоминания. До конца — значит, до конца.

Я должна прожить ещё раз и наконец-то отпустить.

Три года назад.

В студии пахнет терпким кофе и корицей. Я растягиваю губы в улыбке, когда вижу за стойкой девушку с темными волосами.

— Привет, Оксана, — говорю, подходя ближе и замечаю, что она размешивает напиток, девушка испуганно переводит на меня взгляд и чуть не роняет чашку, которую только берет в руки. Пара капель падает на документы, но Оксана с меня взгляд не сводит.

— Лика? Какими судьбами? — не переставая помешивать, спрашивает Чистякова, смотрит при этом настороженно, но собирается быстро. Видимо, действительно ее напугала, я сегодня без каблуков, и судя по всему, Оксана не слышала мои шаги.

Она вообще в последнее время задумчивая, я даже предполагаю, что у нее кто-то появился, но девушка утверждает, что ничего серьезного в её жизни не происходит, и я не напираю. Захочет — сама расскажет.

— Освободилась немного раньше, ехала мимо и решила сразу сюда, — объясняю свое внезапное появление, указываю на чашку: — Это для Демида?

Чистякова кивает и тут же, словно встрепенувшись, протягивает кофе мне.

Точно влюбилась, и румянец выступает на щеках, словно я застала ее за мыслями врасплох. Забавно за ней наблюдать, я желаю счастья подруге и очень хочу, чтобы ее личная жизнь наладилась, но прямо сейчас у меня другие заботы.

Беру чашку в руки и, наклоняясь, полушепотом произношу:

— Не предупреждай.