Глава 37

Звук входящего сообщения застает меня в машине. Я всё ещё не могу прийти в себя от новостей и оттого какое-то время бесцельно пялюсь перед собой, но сигнал возвращает меня в реальность. Открываю мессенджер, послание от тёти Даши, она, как и обещает, пересылает мне фото, и руки начинают дрожать: я-то считаю, что меня уже сложно удивить, но новости на сегодня не заканчиваются. Автомобиль действительно знакомый: Глеб приезжает в Чертаково на сером авто. Вот только не на своём джипе.

А на серебристой иномарке с заляпанными номерами, очень похожей на ту, которая следила за мной, и один в один на ту, которая чуть не сбила меня, тогда её подрезал Демид. Я не могу быть уверена на сто процентов, но слишком всё сходится. И становится ясно, почему Астахов сокрушался, что мой бывший его дважды опередил. Выходит, за рулем был некто по поручению Глеба… и «суперменом» должен был тогда стать именно он.

Сжимаю руль до боли.

Чёрт, чёрт!

Теперь хватаюсь за голову, пробираюсь пальцами в волосы, всё происходящее не укладывается ни в какие рамки. Считаю до десяти, пытаюсь разложить новости по полкам, но факты слишком переплетены. Всё действительно напоминает клубок событий, и чтобы распутать, нужно потянуть за нитку, и я тяну, вот только из клубка их выходит несколько, и правильную ли я выбрала — вопрос. Не зайти бы в тупик.

Я должна поговорить с Демидом — теперь у меня есть информация. Точно не знаю, что он там решает Юдину отдать, только подозреваю после слов Глеба. И если это те самые документы, благодаря которым столько всего закрутилось, то что Мирослав сделает с Демидом после того, как он их отдаст? Вспоминаю, жест Глеба, который довольно однозначно дал понять, все, кто в курсе этих документов — в опасности и снова сковывает холод.

Вспоминаю про конверт, достаю его из сумки и кручу в руках. Снова кладу обратно.

А потом просто пишу сообщение Демиду:

«Нужно поговорить».

Быстро отправляю и замираю. Наблюдаю за галочками — доставлено. Но пока что не прочитано.

Телефон откладываю на сидение рядом, пальцы дрожат, не могу сосредоточиться, все мысли только о том, что Бронский сейчас увидит моё послание. И когда слышу оповещение о входящем, сердце практически замирает. Но обращая внимание на экран, хмурюсь. Оно не от Демида.

«Я должна ещё кое-что сказать».

Оксана печатает снова, некоторое время наблюдаю за тем, как на панели отображается её набор, потом идёт запись голосового, и снова набор, а потом всё исчезает, контакт вышел из сети — а сообщение так и не приходит. Надеюсь, она решиться прислать то, что хотела.

Но телефон молчит. Вздыхаю и всё-таки набираю её номер, не время изображать обиды, и если ей есть что сказать, так пусть уже сделает это. Но длинные гудки сменяются короткими. Я делаю несколько попыток, но тщетно. Сжимаю губы. Чёрт с ней.

Снова открываю сообщение, которое отправила Демиду и теперь задерживаю дыхание — прочитано. Откладываю телефон, понимая, что ожидание сведёт меня с ума.

Но уведомления о входящем сообщении снова не дожидаюсь, потому что тут же мобильный принимается звонить. На экране так ярко светится «Демид», что я просто застываю. Ответь же, Лика. Ну. Чего боишься, глупая? Большей боли, чем есть, он разве может причинить?

Вздыхаю и принимаю вызов.

— Что-то случилось? — без приветствия спрашивает Бронский, в его голосе беспокойство.

— Мы можем увидеться?

Пауза на том конце провода затягивается, она сопровождается лишь моим учащенным пульсом и мыслью, что Бронский запросто может мне отказать. Но я выдыхаю, услышав ответ:

— Я недалеко от «Олден», — всё же произносит Демид. — Сможешь туда подъехать минут через пятнадцать? У меня есть немного времени.

Говорю, что мне потребуется больше, минут двадцать, и мы прощаемся.

Признаться, не ожидаю, что наша встреча может случиться так скоро. Я столько времени жду от него звонка, что увидеться вот так, спонтанно, кажется чем-то совершенно нереальным. Но мы договариваемся о встрече, будто для нас обычное сидеть в ресторане на досуге. И пусть внешне я умею сохранять спокойствие, но внутри… внутри всё иначе.

Там не просто неспокойно, там ураган из чувств и не выраженных эмоций. Удерживать его всё сложнее, но я постараюсь. Сейчас главное — чтобы Юдин от нас отстал со своими психологическими играми. А чувства… Чувства ведь уже никуда не денутся. Я это точно знаю, и мне придется с этим смириться.

Быстро смотрю в зеркало и качаю головой сама себе, вид мог бы быть лучше, поправляю немного растрепанные волосы, платье в порядке, кеды, пиджак — фейсконтроль в ресторане пройду, взгляд только тусклый, и улыбку растянуть не выйдет.

Приезжаю, когда Демид уже сидит за столиком у окна. Он замечает меня сразу, мрачный, задумчивый, родной. На мгновение кажется, что не было всей этой разлуки, словно мы просто договариваемся встретиться после рабочего дня. Мы будем болтать о том, как у меня прошла лекция и какие странные порой вопросы задавали клиенты, а он скажет, что соскучился и ещё что-нибудь спросит. Только почему такой мрачный по обыкновению промолчит. Но даже пусть так.

Жаль, что всё это в прошлом.

Давлю в себе нервную дрожь, подходя ближе, благо, у меня есть на это несколько шагов, присаживаюсь напротив, уже точно знаю — я готова к его взгляду. Обращаю внимание на стол — оказывается, Демид уже заказал для меня капучино.

— Спасибо, — киваю на чашку, он берёт свою в руки, крутит.

— Ты же не изменила вкусам? — усмехается. Но я во всём слышу контекст.

— Нет, — отвечаю, выдерживая его взгляд. Всё же это просто игра слов, Демид даже не замечает, как это звучит, в отличие от меня.

— О чём хотела поговорить?

Воздух в легкие приходится набрать, а потом наблюдать, как меняется выражение лица Бронского:

— Оксана говорила, что тебе угрожает опасность.

Демид откидывается на спинку стула, снова ухмыляется, но я замечаю, как он сжимает пальцы, и понимаю, что ему сейчас не так уж и весело. И вовсе он не расслаблен.

— Она очень впечатлительная.

Я в ответ не улыбаюсь, и Бронский становится серьёзным.

— Они у тебя? — задаю вопрос, точно зная, что Демид прекрасно понимает, о чём я. — Эти чёртовы документы. Скажи, Демид, ты нашёл их?

Он снова молчит какое-то время, а потом вдруг опирается на стол локтями, немного наклоняет голову и одну руку протягивает мне, минута до касания, два гулких удара в груди, и Бронский накрывает мою ладонь своей. А потом берет её в руку, перебирает мои пальцы, и пошевелиться я теперь не могу, практически не дышу, слежу за каждым движением, чувствую его. Я всё это время держусь уверенно, но теперь моё внешнее хладнокровие портит дурацкая дрожь и слишком быстрый ритм. Ладонь Демида такая горячая, что меня жар охватывает тут же. Поднимаю на него взгляд и замираю. Бронский смотрит в упор:

— Ты ездила в Чертаково?

Голос спокойный, но почему я слышу в нём тревогу?

Киваю.

— Ты же оставил мне подсказку, — усмехаюсь теперь я, напоминая о его пометке: стрелке к имени «Лика» на смятом листе.

— Нашла что-нибудь?

— Ничего особенного, — говорю на всякий случай, внимательно за Демидом наблюдая. Я так и не проверила записную книжку, хотя она мне и показалась на первый взгляд довольно обычной. Но может, быть нужно лишь присмотреться?

— Значит, нашла, — кивает Демид.

— А ты?

— И я, — всё-таки отвечает он на вопрос, который игнорирует в начале.

Мы теперь так и сидим, разглядывая друг друга. Такое странное чувство: столько хочется сказать, но вместо этого мы словно насыщаемся нашим молчанием, наслаждаемся этими минутами в тишине, в них скрыто больше, чем во всех словах вместе взятых. И мы понимаем друг друга. Наваждение какое-то.

Бронский разжимает ладонь, руку убирая, лишь немного задерживается на кончиках пальцев и мою отпускает, а я всё ещё чувствую его тепло. Он берет чашку, опирается локтями на стол и делает несколько глотков.

— Демид, Глеб мне кое-что рассказал… — голос срывается, когда я всё же нахожу в себе силы продолжить то, что начала. Во рту пересыхает, тоже делаю несколько глотков, ставлю чашку, замечаю, как Бронский напрягается. И принимаюсь рассказывать, что сегодня выяснила, но Демид останавливает меня:

— Лика, — понижает он голос, немного наклоняясь, — я всё это уже знаю.

Бронский говорит по-прежнему выдержанным тоном, но мне всё это не нравится. И я задаю свой вопрос:

— Два года назад… Ты из-за этого с отцом поссорился? Из-за проекта «Эдванс»?

Прищуривается:

— Это очень сомнительный проект, Лика, я далеко не за всё берусь, что мне предлагают, и выгодный заказ не всегда в приоритете. И хоть в данном случае деньги предлагались большие, я отказался. Как и всегда в подобных случаях. Сначала отказался.

— А потом?

Задерживаю дыхание, чтобы унять пульс. Мы впервые говорим с Бронским о его делах. Он сейчас окидывает меня мрачным взглядом и, выдержав паузу, продолжает:

— А потом мне пришлось в этот проект влезть.

Внутри появляется смутное беспокойство. Глеб мне, конечно, по-другому преподнёс.

— Плюс Мирослав разыскивал эти бумаги, указывая на тебя, — продолжает Бронский. — Намекая, что у вас с Глебом план.

Демид выдерживает паузу и снова продолжает:

— Я заранее понимал, что ничего у вас не выйдет, и наблюдал. Мне пришлось ввязаться, чтобы знать о планах Астахова. Юдин не тот человек, с которым следует вести свои игры. Оттого и предупреждал Глеба. И тебя.

— Демид, я была даже не в курсе, что эти бумаги существуют.

Он теперь кивает. Вижу, что он верит. Сейчас — верит.

Но так было не всегда.

Бронский снова обдаёт меня убивающим спокойствием:

— Но это всё уже вообще неважно. Юдин получит свои документы, и больше тебя не побеспокоит.

Сердце обрывается вмиг. Если верить Глебу, то хорошего в этом ничего нет, и против воли начинают дрожать пальцы, я хмурюсь в надежде, что есть выход:

— А что будет с тобой? — чувствую, как в груди снова расползается тревога.

— Не переживай. Я всё улажу.

— Демид… Может, есть другой выход?

Я вспоминаю про конверт и о том, что говорил Астахов, поэтому молчу, не продолжая.

— Мы сейчас в одной связке, Лика. Пока я занимаюсь проектом, он мне ничего не сделает.

— Пока? Ты ведь планируешь от него отказаться?

— Конечно. Каждый этап — новый договор, я не подписывался на всё. Это незаконный проект, Лика. Я и нужен Юдину, чтобы потом меня подставить. Так бывает в мире бизнеса, — снова смешок.

— Но он ведь тебя не отпустит… Демид, он… Ты ведь много знаешь, а Юдин не тот, с кем можно договориться!

Чувствую, что Демид всё уже решил, он всё это понимает, но тем не менее, заднюю не даст. Юдину просто не выгодно будет оставлять Бронского в свидетелях. Гарантией могли бы стать документы, которые хранила бабушка, но если он их отдаст…

Страх пробирается по венам оцепенением, но Бронский неумолим:

— Говорю же, всё в порядке. Я всё продумал, — он выдерживает паузу, смотрит на массивные часы на руке и делает глубокий вдох. — Поезжай домой, Лика. И… жди звонка.

Последнюю фразу он добавляет, прибивая взглядом к месту.

А потом поднимается и бросает на стол несколько купюр, следую за ним, и выходим из ресторана вместе. Мы не сговариваемся, но идём теперь рядом, я лишь на полшага отстаю, а на парковке у моей машины он вдруг оборачивается, и притягивает меня к себе.

Это происходит так внезапно: порыв выбивает почву из-под ног, я тут же шумно выдыхаю, но Демид к губам не тянется, он целует меня куда-то в висок и прижимает так крепко, что кружится голова.

— Всё будет хорошо, Лика, — говорит он тихо, но уверенно. — Пожалуйста, верь мне. Всё будет хорошо.

Я чувствую, как колотится его сердце. Слова застревают в горле, накатывает внезапная волна отчаяния…

Всё-таки не выдерживаю:

— Прости меня, — шепчу и чувствую, как глаза наполняются слезами, прижимаюсь к нему. Вдыхаю до боли родной аромат парфюма. — Прости…

— Тише, малыш, тише, — зарывается руками в мои волосы. Выдыхает. — Тебе не за что просить прощения. Я давно уже… Давно…

Его учащенный ритм, его близость и шумный вдох забирают все силы. Я просто стою, зажмурившись, и тону. В его объятиях, в его словах, в нём.

Затем он немного отстраняется и берет моё лицо в ладони, а я поднимаю на него глаза. Смотрит так, что внутри всё сжимается, и кажется, хочет что-то сказать, но не продолжает. Держится, напрягая скулы, у меня сердце прямо сейчас разрывается от того, каким отчаянием окутывает его взгляд. А может я себе придумываю, но отчего-то в груди бьётся уверенность, что эти объятия не просто порыв. Это чувство. Наше, общее, болезненное, но которое ещё можно спасти.

Демид бросает взгляд на мои губы и тут же прижимается к ним. Целует жадно, требовательно. И я отвечаю на поцелуй, цепляясь пальцами за его рубашку. А когда резко отстраняется, говорит, тяжело дыша:

— Я всё решу.

И я верю ему. Демид утверждает, что всё будет хорошо. Значит, так и будет.

Он уходит, а я так и смотрю ему вслед какое-то время. Сажусь в машину, трогаю губы — они горят, и я обнимаю себя за плечи. В памяти, как яркой молнией, вспыхивают его слова — он простил. Давно. Он меня простил. После того, что я вытворила. Без объяснений, без оправданий. Просто простил.

И попросил ждать звонка. Он мне позвонит? Нет, он не так сказал. Но я надеюсь, что звонок будет от него.

Домой я ехать не хочу, да и не могу. Проходит по меньшей мере час, прежде чем я решаюсь сделать то, что чувствую. Я не всё ему сказала. И он меня выслушает.

Внутри всё скручивает в тугой узел — слишком поздно приходит осознание, что Демид будто прощался со мной, и теперь я боюсь опоздать. Звоню по уже знакомому номеру, выбитому золотыми чернилами на чёрной поверхности плотной бумаги и слушаю долгие гудки.

Но сегодня Мирослав трубку взять не желает. Бью по рулю и ругаюсь в пустоту.

И больше не мешкая, еду в офис Демида. Уже подъезжая с другой стороны дороги, мне вдруг кажется, что от парковки отъезжает знакомый джип, который я видела у набережной, но на сто процентов не уверена, что это он. Вот только если вдруг авто кого-то из людей Мирослава, если я опоздала… Даже думать не хочу.

Решаю оставить машину на другой стороне дороги, здесь широкие полосы и двойная сплошная, чтобы развернуться и попасть на ту часть, нужно сделать большой крюк, к тому же при объезде есть возможность встрять в пробку. Неудачное время, слишком много машин. А я спешу.

Сигнал мобильного требовательно обращает на себя внимание и я беру его в руки: голосовое. Оксана, как же ты не вовремя!

Именно в этот момент я поднимаю взгляд и замечаю в стеклянной двери через дорогу движение, да, расстояние приличное, но отчего-то я уверена — это он.

Сердце трепыхается, и я делаю неловкое движение рукой, благодаря чему мобильный проваливается между сидениями. Досадно ругаюсь и выскакиваю на улицу без него. Потом послушаю лепет Чистяковой, наверняка половина сообщения — это её всхлипы.

Нетерпеливо нажимая на кнопку переключения светофора перед пешеходным переходом, наблюдаю, как Демид стоит у крыльца и что-то разглядывает перед собой, засунув руки в карманы. Сердце теперь принимается осторожно, с каждым ударом, радостно увеличивать темп.

Я успеваю.

Успеваю.

Даже отсюда вижу, как Бронский хмурится. Оглядывается по сторонам, как будто чего-то ждёт. Потом достает телефон и какое-то время смотрит в него, взгляд сосредоточенный, Демид напряжен, я хочу скорее попасть на ту сторону, меня подталкивает в спину непреодолимое желание, порыв, и теперь кажется, что зелёный сигнал светофора не загорается слишком долго. Нервно нажимаю ещё раз на кнопку, но немигающий красный никак не сменяется.

Я не знаю, с чего начну разговор, не знаю, и как он отреагирует. Я действую спонтанно, просто хочу сказать, что чувствую. В глаза. Вот так, прямо и открыто. Сделать это немедленно, сейчас, и будь, что будет. И пусть в глаза мне скажет, что больше не любит, если так. Но внутри всё трепетно замирает в ожидании — там, в районе сердца, чувствую приятное покалывание — Демид смотрел на меня сегодня, и я знаю этот взгляд.

Пусть выиграю хотя бы время.

Бронский убирает телефон в карман и теперь направляется к парковке. Чёрный джип блестит на солнце, отражаясь бликами, светило благосклонно выглядывает из-за туч совсем недавно и сразу опаляет своим жаром; хоть погода в этом сезоне переменчива, чувствуется, что лето подбирается уверенными темпами, и что совсем скоро вступит в свои владения. Даже странно, что ещё с утра было холодно, а вот сейчас я даже пиджак оставляю в машине.

Слежу за Демидом, не отворачиваясь, хоть бы успеть, хоть бы не уехал. Ещё и телефон в машине, закон подлости в действии, не иначе. Наконец-то можно идти, и я буквально бегу по пешеходному переходу, посматривая по сторонам.

Уже почти перехожу дорогу, когда Демид ловит мой взгляд, он как раз подходит к джипу и берётся за ручку, но увидев меня, замирает.

Этот момент прямо сейчас пропечатывается в памяти, будто я заведомо знаю, что мне необходимо его запомнить, будто на будущее. Мы застываем, словно попадая в стоп-кадр, и становимся чёрно-белыми. Ещё мгновение, и время бежит дальше. Неумолимо, никого не спрашивая.

Бронский очевидно теряется, что совершенно на него не похоже. Он так не ожидает меня увидеть, что пристально смотрит и не двигается.

Я таким его никогда не видела. Становится не по себе от мысли, что он так сильно не хочет меня видеть, а всё, что сейчас было у ресторана — просто порыв и не более. Но ведь я помню его взгляд, и его слова, и не сходится. Не сходится и всё тут. А значит, дело в другом. Появляется тревога — Демид снова достает телефон, что-то пишет.

Это выглядит так нелепо, совершенно не вовремя, по-другому я представляю нашу встречу. Взгляд Бронский внезапно поднимает, и в этот момент волнение охватывает полностью. Новой волной, более мощной. Я шагаю по переходу на ватных ногах.

Чувствую приближение чего-то страшного, неизбежного, сердце сжимается, а по позвоночнику проносится холод.

Леденящий ужас сковывает за секунду, взгляд карих глаз, сигнал сбоку, я вздрагиваю, и лишь на мгновение оборачиваюсь, а потом перевожу взгляд обратно, и тело охватывает дрожь, мне кажется, я даже слышу какой-то свист, а затем раздаётся громкий хлопок, одновременно вижу вспышку белого света, и подкашиваются коленки, ещё одна, такая же яркая, оранжевая, а потом валит дым, чёрный, едкий. Я больше не вижу Бронского. Липкий страх сковывает мгновенно. Перед глазами мутно.

Снова сигнал машины, и теперь я бегу вперед, не чувствуя, как касаюсь земли, лишь одно ощущается отчётливо — грудную клетку разрывает обезумевшее сердце.

— Демид! — слышу будто со стороны свой отчаянный крик. Нечеловеческий, пронзительный. — Демид! Пожалуйста! Нет!

Он оглушает меня саму. Я кричу, продолжая бежать совершенно не заботясь о том, что к парковке вход сбоку, а я направляюсь к невысокому забору, напрямик, так быстрее, так ближе, но не успеваю его достигнуть.

И не сразу понимаю, что меня кто-то обхватывает сзади, руки крепкие, голос чужой, он называет меня сумасшедшей и больно сдавливает, не давая вырваться. Я не вижу, кто меня держит, но свихнулся здесь именно он, мне нужно к Демиду, почему мужчина меня не отпускает? Ему ведь нужна моя помощь…

Пытаюсь вырываться и снова кричу:

— Демид!

Я чувствую что-то солёное на губах. Кажется, слёзы. А может, я так сильно кусаю губы.

— Девушка, да успокойтесь же!

— Демид! Отпустите! Демид! Нет! — пытаюсь изо всех сил освободиться от этих жестоких объятий, захлёбываюсь в жгучей горечи. Перед глазами туман. — Демид!

Почему он не отвечает?

Я повторяю как заведенная. Облако чёрного дыма уносит мой крик, растворяет его во внезапно образовавшейся толпе, то что я слышу рядом просто неправда. Такого не может быть. Они все ненормальные.

«Там мужчина погиб…»

«Он открыл машину, что-то произошло…»

«Владелец студии…»

«Какой кошмар…»

«Я услышал хлопок, а потом смотрю машина горит, а рядом он лежит…».

«Не дышит…»

«Такой огонь сильный…»

«Наверно, что-то с проводкой…»

«Да бандюган, наверно… какая проводка?»

Что они такое говорят? Как они смеют?

Гул из непрекращающихся голосов перемешивается, превращаясь в бессвязный лепет.

Они врут. Врут.

Этого быть не может, я только что его видела, он смотрел на меня, он должен объяснить мне, какого чёрта… он должен! Нет, Демид просто не мог меня оставить… Не мог… Он же обещал… Он и так причинил мне много боли… Пожалуйста…

Просто повторяю как заведённая, что меня надо срочно отпустить, и прошу всех вокруг заткнуться, потому что это какая-то ошибка. Вот же, он смотрел на меня. Только что.

Я не понимаю, сколько времени проходит, всё тело немеет, у горла стоит ком, даже слёзы, кажется, заканчиваются, чувствую, как дрожу, но как загипнотизированная продолжаю смотреть на пламя и обязательно хочу проснуться.

Потому что это же дурацкий сон. По-другому и быть не может.

За забор не пускают, появляется полиция, пожарные, территорию огораживают красно-белой лентой, толпу разгоняют, но никто не уходит, все по-прежнему здесь, лишь скорая не торопится. Где же она?

Они же напутали, его можно спасти, сейчас приедут врачи. Только пустите меня к нему, пожалуйста…

В груди что-то колет, становится трудно дышать. Вдох-выдох. Вдох.

Я больше не выкрикиваю имя любимого мужчины. И больше не пытаюсь убедить окружающих, что он не мог меня оставить. Просто стою и смотрю, как пожарные справляются с огнем, который перекинулся ещё и на соседний автомобиль, я теперь шепчу имя, тихо, одними губами, хватка на плечах ослабевает, но совсем не исчезает, возле второго автомобиля причитает мужчина. Хозяин этой бездушной железки сокрушается, что он лишился машины.

Он — машины.

Я — любимого.

«Погиб… погиб… погиб…»

Медленно оглядываюсь, в ушах нарастает гул, он давит, неприятно отзываясь эхом внутри, и затихает, я теперь не слышу звуков совсем, все движения вокруг как в кино на замедленной кинопленке, такие глупые лица, им просто любопытно, зеваки. Я наклоняю голову, вот тот снимает на телефон, девушка качает головой, она как будто расстроена, но я же вижу, ей плевать, кто там лежит. Она уже завтра забудет, что сегодня видела. В памяти останется только то, как горел кусок металла. Люди лениво переговариваются, кто-то охает и закрывает рот рукой, кто-то просто стоит, собирая сплетни.

Никого не пускают, проход закрыт.

Я оборачиваюсь к парковке на другой стороне, там моя машина, там телефон, там я ещё считала, что выход есть и всё будет хорошо. Потому что он мне обещал.

Иду обратно через дорогу, против зевак, против «шерсти».

Лица, лица, лица.

На кого-то наталкиваюсь, на меня смотрят испуганно, но мне плевать, я ступаю на проезжую часть и делаю шаг. Одна её часть сейчас перекрыта, а по второй, дальней, в другое время односторонней, теперь в обе стороны едут по своим делам те, у кого сегодня ничего не случилось.

Пока иду, отмечаю, что им должно быть тесно, одна полоса узкая для двустороннего, но это ничего, они разъедутся. Надо посчитать сколько шагов. Я оказываюсь на проезжей части: один, два, три, четвертый довести до конца не успеваю, тут же чувствую скрежет тормозов, снова раздражающий сигнал и отборный мат.

Вот теперь четыре.

Со спины доносится гомон:

— Вон она, кажется, эта девушка.

— Может сестра?

Пять.

— Или жена.

— Она сможет его опознать? — слышу мужской голос.

Шесть.

— Успокоится пусть только, нужен врач.

— Я читала про них, это фиктивный брак, ей нужно было задержаться в городе.

— Да у них даже фамилии разные, он, видимо, не разрешил брать его.

— Хорошо, что у них деток нет. С такой мамашей…

Эти глупые идиотки продолжают кудахтать.

Семь, восемь, девять.

— Это Лика Новак, его бывшая, она ему изменила, и он её бросил.

Он меня бросил. Бросил.

Теперь по-настоящему.

А я так и не сказала, как сильно его до сих пор люблю.

Десять.

Я всё-таки опоздала.

Больше не могу идти, медленно опускаюсь на асфальт посреди дороги, прямо на коленки, вожу по пыльному нагретому покрытию руками, и кажется, кричу, а потом закрываю лицо ладонями, размазываю слёзы, забираюсь пальцами в волосы. Слышу вой сирены, кто-то рядом говорит, что это скорая, берёт меня за плечи, может быть даже прижимает к себе, но я сейчас не уверена.

Полчаса ехали.

Наконец-то. Почему они так долго?

Они же его спасут?

Но тут же слышу то, что не оставляет надежд:

— Мужчине уже не помочь, девушку осмотрите.

Бред, мне не нужна помощь.

Откуда это ужасный звон?

Голова наливается тяжестью, тело свинцом, всё вокруг темнеет, и я падаю в темноту.