Эпилог. Эпизод 1 · Лика

Я прижимаю к себе разбитый телефон.

Тот самый, с которого всё начинается. И который должен был стать нашим продолжением, но… оно не случается. И от отчаяния сердце безжалостно рвётся на части.

Закусываю губу: боль не уменьшается, она напротив с каждым днём проникает глубже, впивается, словно острыми иголками, становится сильнее, роднее. Неотделимой частью меня. И я не пытаюсь с ней справится. Она — моя связь с ним.

Солнце на это раз не слепит, небо затянуто тучами, словно оно скорбит вместе со мной. Словно понимает, как мне тоскливо.

Сижу на ступеньках, и просто пялюсь перед собой, как и тогда, пять лет назад. Я не могу отпустить, и не хочу, видимо. Просто не готова.

Не знаю, чего жду, прижимая к себе неработающее мобильное устройство. И понятия не имею, зачем я здесь. Возможно, он хотел, чтобы я пришла, но какое это сейчас имеет значение?

Мне бы набрать номер и сообщить, что я готова ехать. Всего один звонок отделяет моё настоящее от будущего, но я сижу и не двигаюсь. У меня ещё есть время, сегодня в сеть попадёт письмо Виктора Новак. До выпуска статей я успею и, возможно, уже буду далеко. Но я совершенно не боюсь. Не чувствую страха, оттого и не спешу.

Мирослав меня не трогает, как и предполагаю, он считает, я жду его следующий шаг. Которого не будет, он не пойдёт навстречу, такие люди не прогибаются под обстоятельства, они устраняют проблемы и идут дальше, даже если путь предстоит пройти прямо по пепелищу. И жертвы его не смущают. Но Юдин слишком хочет выяснить правду. Как ни странно, он тоже человек.

И пусть говорит, что его не волнует письмо Виктора Новак, оно тоже наведёт смуту, тем более найдутся свидетели тех событий, на время проект точно придется остановить, а там, если повезёт, разрешением на запрет заинтересуются вышестоящие. Я тогда ещё не знаю, что всё именно так и произойдёт, и Юдин какое-то время будет отстранён от дел. И отцу Демида удастся влиться в реставрационный проект и выступить спонсором. А пока что просто верю. Пусть слепо, пусть затратив все ресурсы, но учусь доверять себе и своим чувствам. Я работаю над ошибками. Слишком жестокий урок мне преподносит жизнь.

В сумке паспорт на другое имя, Ирина помогает мне, как и обещает, у неё, оказывается, есть знакомые, её друг, Руслан, по-прежнему, может вывести меня из города, он ждёт моего звонка, а я просто сижу и решаюсь. Пытаюсь разобраться, чего на самом деле хочу. От чего бегу.

Сжимается сердце, болезненный спазм несётся по венам: всё в этом городе напоминает о Демиде, я и так его никогда не забуду, а по ночам буду кричать и рвать зубами подушку, буду вспоминать каждое мгновение рядом с ним, и в памяти навсегда отпечатается его кареглазый взгляд.

Думаю о работе: я буду скучать по тренингам, и обязательно продолжу своё дело. К тому же теперь у меня в арсенале не просто теория, а личный опыт. Но почему у меня нет ощущения, что я прощаюсь с городом?

Принимаю ли я сейчас внутри себя решение, что вернусь? Возможно, дело в этом.

Перевожу взгляд на телефон, словно в нём моё спасение, вот только чем больше смотрю, тем увереннее накатывает волна горечи.

Словно существует некий эффект точки отсчёта, круг замыкается, возвращаясь в самое начало. С чего начинается — тем и заканчивается. Жаль, что с большим исключением: его нет. Сжимаю телефон сильнее, до боли, до онемения. Задерживаю дыхание на мгновение, закрываю глаза.

Задаю себе вопрос: если бы я знала заранее, какие последствия будет иметь то, что я тогда оступилась, зная, чем обернется для меня простая оплошность, если бы был выбор лишь в тот момент изменить будущее всего лишь не уронив телефон, и никогда не испытать этих уничтожающих безысходностью чувств, я бы была аккуратнее на этой чёртовой лестнице?

Даже не успев закончить формулировку, ответ знаю: нет. Нет, чёрт возьми, я бы прожила всё снова, даже если бы не было шанса всё изменить, даже если бы была возможность никогда не встречаться с Демидом и этой болью.

Разглядываю трещинки на экране и провожу параллель, моё сердце тоже разбито, только осколками внутрь. Трогаю пальцами своеобразную паутинку, давлю подступающий ком. Тёплый ветер треплет распущенные волосы, на улицах пустынно, в это время дня здесь почти нет народа, и никто не обращает внимание на девушку, сидящую на ступеньках. И от этой пустоты, мне кажется, что я в самом деле одна на свете.

— Я люблю тебя, — шепчу, прекрасно понимая, что тот, кому адресованы эти слова, меня не услышит. К глазам подступает что-то жгучее и, преодолевая горечь, снова шепчу: — Я до сих пор тебя очень люблю. До сих пор…

И что мне делать с этим теперь я не знаю. Новый порыв ветра бросает в лицо пыль, и я невольно закрываю глаза. А потом прикладываю ладонь ко лбу, и после провожу рукой по волосам. Всё становится так ясно, что неизвестность вдруг рассыпается под натиском моего решения.

Медлю, потому что не хочу никуда уезжать. А это значит… что я остаюсь. Остаюсь, чёрт возьми! Это мой город, я здесь родилась, я здесь была счастлива, я узнала, что такое до безумия любить, и что-такое по-настоящему потерять.

Снова перевожу взгляд на телефон, а потом поддаюсь порыву, сама бросаю его вниз, изо всех сил, выплескивая накопившиеся эмоции, чувство рвутся наружу, и устройство летит, отбиваясь от ступенек с характерным звуком, прямо как тогда. В день нашего знакомства Как завороженная наблюдаю за его движениями, слышу треск. Экран вдребезги — чувства на осколки.

На этот раз телефон никто не поднимет. Слезы катятся по щекам, вытираю их резко. Сразу двумя руками, насухо. И уже собираюсь встать со ступенек, но… теперь замираю.

Сначала решаю, что своими мыслями вызываю жестокую галлюцинацию. Мой взгляд прикован к нижней ступеньке лестницы, потому что там, внизу, я вижу то, от чего готова прямо сейчас потерять сознание. По телу прокатывается волна импульсов, она сковывает, она заставляет сердце остановиться, а потом болезненно сжаться до такой степени, что становится трудно дышать. Раз, два, три.

Мираж не исчезает, руки принимаются дрожать, а я даже взгляд не могу поднять. Пульс постепенно принимается биться, усиленно давя на виски своим ритмом, а я так и не могу унять дрожь. Просто наблюдаю за разворачивающейся у подножья лестницы картиной.

Так же, как и пять лет назад, к ступенькам подходит мужчина. Но на этот раз сердце замирает в тревоге. Я вижу темную обувь, край брюк, мужчина присаживается, и теперь вижу его полностью.

Он берёт мой телефон.

А потом вдруг поднимает на меня глаза.

Ловлю его взгляд, и сердце тут же пропускает несколько ударов, и я застываю.

Бедное сердце, словно загнанное в угол, просто не знает, как реагировать, оно сначала замирает вместе со мной, но уже спустя ничтожные секунды принимается усиленно стучать, отдаваясь в каждой клетке бешеным ритмом. Я на мгновение прикрываю веки — жгучие слёзы подступают стремительно, наполняют, обезоруживают, собираюсь с силами и резко глаза распахиваю.

На какой-то миг даже кажется, что сейчас всё исчезнет. Что это жестокая шутка истощенного от непрерывного отчаяния разума, но тут же натыкаюсь на тёмные омуты, и сердце снова замедляет ритм. А когда возвращается в усиленный режим, уже могу дышать. Правда пока что прерывисто.

Мужчина поднимается по ступенькам медленно, растягивая минуты в бесконечность. За это время перед глазами успевают пронестись кадры последних дней, недель, месяцев, лет, они мчатся, превращаясь в смазанные небрежные линии, и когда мужчина уже близко, не задерживаясь, потоком обрушиваются с новой силой; даже голова кружится от разрывающих время эмоций.

Ещё одна ступенька, и ещё. Шаг за шагом он наступает уверенно, неизбежно. А я сижу, безвольно свесив руки, словно они не мои вовсе. Будто свинцом наливаются, и пока что не знаю, способна ли ими вообще пошевелить. Мне всё же удается подняться, но ноги по-прежнему ватные. И когда он молча протягивает телефон, оказываюсь просто не готова.

Ладонь я подставляю, но скорее по инерции; он кладет в мою руку разбитый телефон, вот только сжать пальцы не успеваю, просто не могу. Мобильный снова падает, и судя по звуку, скатывается лишь на несколько ступенек. Звуки удара о лестницу звучат в голове эхом, кажется, даже проезжающих машин нет, ничего нет вокруг, только я и он, только гул в ушах и глухие удары в груди.

Мы не двигаемся, не следим за выпавшим из рук телефоном, просто смотрим друг другу в глаза, и в этом молчании накапливаются сотни вопросов.

— Демид… — всё-таки удаётся прошептать одними губами. Я как будто проверяю, не схожу ли с ума в самом деле, и повторяю громче: — Демид.

Не выдерживаю. Слёзы прорывают свою блокаду и теперь скатываются одна за одной, я чувствую, как они обжигают щеки, и даже не пытаюсь их остановить.

Он жив. Жив. Или…

— Ты мне кажешься, — произношу вслух нелепый ответ.

Даже страшно становится, может, я и правда, уже свихнулась?

— Надеюсь, что нет, — наконец-то слышу его низкий голос.

Серьёзный взгляд, карие глаза, тёмные, бездонные. Такие родные. Я пока что не могу прийти в себя, и поверить до конца.

— Ты жив… — озвучиваю факт, который выбивает почву из-под ног. И по телу проносится волна дрожи. — Но как?

Качаю головой, безумие какое-то. Демид жив. Это правда? Правда? Даже дышу через раз, пульс бьётся в висках, оглушая. И то, что творится сейчас внутри я объяснить ни одной умной статьёй не могу. Не до анализа.

— Лика…

Бронский делает шаг, а я по инерции пытаюсь отступить, ещё не в силах реагировать адекватно. Выставляю перед собой ладони. Но Демид не даёт мне отойти, вдруг притягивает к себе, и я бью его по груди, упираюсь, чувствую подступающую истерику.

Я сердце на куски разорвала, душу выворачивала ночами, и, чёрт возьми, мечтала о том, чтобы вот так его увидеть ещё хоть раз. А сейчас просто не могу поверить, что он здесь.

Рядом. Обнимает. Убивает своим взглядом и позволяет в очередной раз сойти с ума от дерзкого аромата его парфюма.

И я могу его касаться. Как и мечтаю все эти дни, которые становятся для меня одним большим кошмаром. Кошмаром, который моментально перечёркивает весь год разлуки своей необратимостью. И теперь Бронский так просто стоит передо мной, а я всё не могу успокоиться. Он обнимает и притягивает, пока я отчаянно спускаю в ударах всю свою боль. И почти ничего не вижу, перед глазами туман.

— Тише, малыш, тише, — Демид не отпускает, он просто принимает мои эмоции и позволяет их выплеснуть, я чувствую его уверенность, непоколебимость, и в какой-то момент, он прижимает меня так крепко, что сдаюсь. Перестаю бить ладонями, капитулирую, сначала ослабляя удары, потом и вовсе затихая. Плавлюсь в его руках, вожу по шершавой ткани ладонями, и так же сильно, как только что его отталкивала, теперь цепляюсь за плечи, обхватываю, словно получаю тот самый жизненно-необходимый кислород. Мой. Самый важный.

Вдыхаю до головокружения, до дрожи боюсь руки разжать, пальцы немеют. В груди словно разрываются снаряды — чувства выходят за грань. Острые, настоящие. Запрятанные и посыпанные пеплом. И несмотря на то, что внешне Бронский, как обычно, кажется непробиваемым, сейчас его тоже выдаёт сумасшедший ритм.

Качаю головой, зажмуриваюсь, вспоминая: яркая вспышка, завеса чёрного едкого дыма, люди, люди, снова люди, их взгляды, однозначные разговоры. Липкий страх, мой собственный крик и опустошение. Всё это ведь на самом деле происходит. Но только сейчас понимаю, что подойти близко мне просто не дали. Я не знаю, бился ли его пульс, не прижималась, не чувствовала. А сейчас могу.

Демид больше не даёт шансов увеличить расстояние между нами, сжимая меня в крепких объятиях так сильно, что кажется, ближе невозможно. Гладит по спине, забирается руками в волосы и наверняка хочет что-то сказать, но вместо этого прижимается губами к виску, а я так и не выпускаю его из хватки, вцепившись. Мы просто стоим так какое-то время, а потом Демид шепчет:

— Ты не должна была всё это видеть. Прости.

В памяти всплывает растерянный взгляд Бронского, я ведь чувствовала, что он мне тогда был не рад, и не понимала, в чём причина. Считала, что надумала его не остывшие ко мне чувства, а оказалось, он так потому что, потому что… Господи…

Закрываю глаза. Если бы всё не произошло прямо передо мной, я бы вполне могла не поверить, что это случилось в самом деле. Мне позвонила бы Ирина, передала бы послание. Не знаю, что было бы дальше. И понятия не имею, как бы всё сложилось. Болезненным спазмом сковывает всё внутри.

— Зачем? — произношу тихо, но Бронский различает.

— Или так, или Юдин бы меня устранил, Лика.

Пытаюсь осознать услышанное. По позвоночнику проходит холод, а потом кидает в жар. Я как будто отхожу от кошмара, который всё же происходит, но с поправкой, что можно проснуться.

— Мне нужно было время, — слышу снова голос Бронского, он делает паузу, словно дает отдышаться, но воздуха мне всё равно не хватает. И он продолжает, когда я поднимаю на него глаза: — Мне пришлось всё подстроить. Мирослав считал, что его люди всё сделали, одного они не учли, что я подготовлюсь. Юдин полагает, всё прошло гладко, — Демид усмехается. — Но точно не для него.

Немного помолчав, добавляет:

— К тому же нужно было разоблачить Глеба.

Я тут же вспоминаю весь наш разговор с Астаховым, и хоть уже немного успокаиваюсь, всё равно внутри всё сжимается от осознания, насколько жестоко над нами посмеялась судьба. Хочу о многом сказать и о многом спросить. Немного отстраняюсь, а Бронский хмурится, берёт моё лицо в ладони, вытирает большими пальцами мокрые дорожки с моего лица. Его взгляд пробирает до дрожи.

— Что будет теперь? — спрашиваю, вдруг понимая, что ведь ничего ещё не заканчивается. Да, благодаря Астахову, с Демида сняты обвинения, письмо и тайну хранил вовсе не Бронский, тем не менее он ведь нашел документы и передал их. А значит, всё же свидетель.

— Избавившись от внимания к своей персоне, я кое-что сделал, — отвечает всё же Демид. — И совсем скоро Юдину будет не до меня, не переживай. Кстати, он уже провел кампанию, отвадив от себя подозрения, как обычно, слишком дорожит репутацией и делает так, чтобы решили, в моей смерти виноват Астахов.

Тут же вспоминаю, с каким пренебрежением он отреагировал на письмо и что шантажировал его не Демид. Только сейчас понимаю, что Бронскому-старшему ведь неизвестно всё. И допустить, что Глеб всё подстроил, он мог. А если Юдин ещё и избавился бы от Глеба, так вообще в глазах отца Демида это могло выглядеть как возмездие за его сына. Чёртов махинатор. Мирослав поистине страшный человек, всё перевернёт в угоду себе.

Я какое-то время смотрю сводки и проверяю социальные сети, но происшествий в городе особо нет. Надеюсь, Астахову удаётся уехать, как бы я не злилась, подобной расплаты над ним я не желаю.

— Не удивлюсь, если Юдин, когда это случится, моё «воскрешение» превратит в представление, как он на самом деле рад, — добавляет Демид хмуро. Он уже выпускает меня из объятий, руки засовывает в карманы, я же обхватываю себя за плечи.

— А ты… — договорить не получается, сжимаю губы. Вдруг понимаю, что Демид вполне возможно приходит, чтобы попрощаться со мной. Это лишь одна из версий. Я не буду строить догадок, просто выслушаю, просто побуду рядом. Даже если это ненадолго.

— Всему своё время, Лика, — отвечает он всё же неопределённо. — За эти дни я кое-что успел. Проверки Юдину не избежать, копии документов, которые я сделал, отправлены вышестоящим. В другое время всё бы можно было уладить. Вот только именно сейчас решается вопрос с многомиллионным проектом, поэтому он активизировался и сразу же устраняет проблемы, на этапе их появления. Мирослав прав в своих действиях избавиться от всех свидетелей, пока документы не попали, куда ему не нужно, и это действительно выход, потом просто не будет смысла. Но если сейчас запустить механизм против проекта «Эдванс», последствия могут быть неудовлетворительными для Мирослава. Однако больше всего он боится другого, — Демид делает паузу, прищуривается. А потом добавляет: — Воспользоваться документами можешь ты, именно поэтому он делал всё, чтобы ты о них не узнала, сейчас они юридически недействительны, тем более наверняка оригиналов уже нет, но если ты обратишься в соответствующие органы, добиться прав сможешь. Ты его головная боль, Лика. Проект снова остановится, именно этого не может допустить Юдин. Документы — твоя защита и главная опасность.

— Но… уже поздно, — говорю и усмехаюсь, вдруг понимая, что после выхода статей с письмом, бумаги, которые сохранил Демид будут очень кстати. Я пока что только предполагаю, что именно то, что мы зашли с разных сторон в короткие сроки приведет нас к результату. Так и будет. И мы об этом узнаем позже.

Но сейчас важнее другое.

Я как будто только осознаю, отхожу от шока. Чувствую мелкую дрожь, сжимаю пальцы на своих плечах, хоть на улице довольно тепло. Демид здесь. Прямо сейчас он рядом. Но что будет дальше?

Порыв ветра заставляет прищуриться, перевожу взгляд на телефон, который сейчас замечаю, он лежит ниже места, где стоим мы, на несколько ступенек. Уверенность, что у нас хотя бы на время получится «вывести из строя» Юдина в душе поселяется. Но как быть с нами?

Заканчивается или начинается с начала?

— Ты снова исчезнешь? — поднимаю глаза.

Ловлю в ответ внимательный взгляд, внутри всё замирает в ожидании. Демид прищуривается, но не отвечает.

— Ведь Мирослав по-прежнему может до тебя добраться, — начинаю, но Бронский серьёзно добавляет:

— Он ничего не сделает. Теперь ничего. Он опоздал, Лика. Ты ведь уже всё знаешь.

И мне сейчас кажется, речь не только о документах. Демид как будто задаёт вопрос, вслух не произнося, но настороженно разглядывает меня. Ищет ответ.

Смотрю в упор.

Вспоминаю слова Глеба, когда он уверяет, что Демид ничем не лучше него.

В памяти, словно яркой вспышкой, проносится и фраза самого Демида:

«Все свои цели преследуют, Лика».

И тут же эти мысли отгоняю. Я же обещала себя не накручивать.

Астахов бы обязательно сейчас намекнул, что Демид появляется передо мной не случайно. И вообще, если бы Мирослав захотел — избавился бы от него и ничего бы не помешало. И то, что Демид жив наверняка их сговор. Что он для Юдина разнюхивает информацию обо мне, что документы ищет и прочее, но я точно знаю, это несусветный бред. Даже странно, что он вообще приходит мне в голову.

И пусть я понятия не имею, что Бронский чувствует сейчас. Но я ему небезразлична. В качестве кого не знаю, но мне достаточно того, что он просто жив.

Я медленно киваю.

И вспоминаю свою находку. То, что долгие годы хранит бабушка. Информацию, которую она ни за что не хотела мне раскрывать. Но которая могла бы спасти жизнь, если бы мне угрожала опасность. Вот такой парадокс.

Если бы я узнала её тайну раньше, непременно бы решила выяснить правду и подвергла бы себя опасности. Но если бы случилась ситуация наоборот, если бы мне угрожала опасность, то информация могла бы меня спасти.

— Всему своё время, — повторяю слова Демида.

И вот сейчас это время, видимо, приходит. Развернув лист, обнаруженный в ветхой записной книжке, я вижу потрёпанное фото не очень хорошего качества, снимок сделан в комнате, однако явно определяется, что там, за большим окном на улице зима. Снег белым полотном устилает дворик за стеклом.

На фото девушка, молодая, на руках у неё ребёнок, сразу же замираю, увидев сходство. Улыбаюсь. Я очень похожа на маму, тут Юдин не врёт. И судя по всему, запечатлен момент в первые месяцы моей жизни. Я имела дело с клиентками с детьми на руках, когда ещё вела личные консультации. Дети в первый год очень быстро растут, и определить, что на фото малышке не больше месяца, максимум двух, совсем не сложно.

И всё бы ничего.

Но день рождения у меня летом.

А с обратной стороны фото надпись аккуратным почерком.

«Мирослав, Лика твоя дочь».

Фото Юдину так и не было отправлено, раз оно остается у бабушки.

Небольшое пояснение на листе от неё расставляет всё на свои места, скорее всего, она писала это для меня, и возможно, надеялась, что я найду это послание. Оказывается, у мамы с Юдиным был непродолжительный роман, тайный, ещё до того, как она вышла замуж за Виктора Новак. Мирослав ещё тогда был слишком увлечен карьерой, к тому же, выяснилось, был женат, его брак позже распался, уже после того, как они с мамой разошлись, именно когда и выяснила, что является не любимой девушкой, а всего лишь любовницей.

О том, что беременна, мама Юдину не сообщила, к тому же Виктор, который жил по соседству, благородно сделал девушке в положении, которую давно любил, предложение; он принял меня как родную дочь. Только дату рождения они намеренно записали другую, Новак подсуетился. Очень он не хотел, чтобы Мирослав меня отнял, к тому же работали они в одной сфере и хоть пересекаться стали намного позже, решил обезопасить нас от его внимания. Хотя я лично очень сомневаюсь, что Юдину было до меня дело.

Тогда не было, а вот сейчас мне удается его удивить. Я вряд ли забуду его взгляд, когда на пороге его кабинета, уходя, обернулась и бросила на прощание в его же манере:

«Вы были правы, не нужно строить иллюзий, к тому же, я тоже привыкла к потерям… папа».

Звук захлопывающейся позади двери, когда я выскакиваю из кабинета, даже сейчас звучит в голове слишком громко, да, Юдин потрясен не меньше меня. Вот только в моём случае я успеваю немного справиться с эмоциями. И отцом этого человека не считаю.

Биологическое не перевешивает чашу бесчеловечного, пусть это странно, но я чувствую себя уверенно, и угрызений совести нет, меня полностью устраивает моё отчество. Возможно, меня настолько кидает от новостей из стороны в сторону, что чувства на разрыв и обстоятельства, связанные с ними, закаляют. Факты словно бьют пощечинами, но вырабатывается иммунитет.

А вот Мирослав, подозреваю, очень захочет всё проверить. Не знаю, сможет ли он убедиться в правдивости моих слов. Но тронет меня теперь вряд ли.

— Лика, — слышу сквозь гул в голове. И возвращаюсь в реальность.

Демид наблюдает за мной исподлобья. Я замираю от предчувствия, волнение охватывает вмиг. Мы ведь и не были вместе всё это время, у нас слишком всё неоднозначно, Демид ведь даже не знает, что измены не было. Но поменяет ли это что-то сейчас? Проходит время, ошибки уже совершены.

Я молчу. Натянутые нервы, вытягиваются, словно струны, ещё немного и слетят к чертовой матери. Чувствую, он хочет сказать что-то очень важное. Вот только пока что не знаю что, и от мучительного ожидания сводит пальцы. Почему же он медлит?

Воздух между нами накаляется до предела, и когда молчание достигает пика, Демид просто протягивает свою ладонь, как тогда, на нашем первом свидании и теперь ждёт. А я смотрю на его руку и не могу отвести взгляд. Пошевелиться не могу, не то, что вслух произнести что-то. И когда поднимаю глаза на Демида, он всё же произносит низким голосом:

— Ты говорила, что пойдёшь со мной до конца, — напоминает он, и сердце тут же совершает путешествие по всему телу. Волна импульсов охватывает снизу вверх, заполняет полностью и разливается томительным теплом по всему телу. Демид добавляет: — Продолжим?

И я теперь просто кладу свою ладонь поверх его.

Рука Демида обжигает своим теплом, он сжимает пальцы и тут же притягивает меня к себе. Забирается одной рукой в мои волосы, другой крепко прижимает к себе за талию. И прикасается к моим губам, я растворяюсь вмиг в нашем поцелуе, сначала осторожном, бережном, вжимаюсь в любимого мужчину и чувствую, как начинают щипать слёзы в глазах. Но на это раз горечи нет.

Мокрая дорожка прокладывает путь следующей слезинке, да и плевать, что он увидит. Поцелуй становится прерывистым, мы будто не можем друг другом надышаться, Демид увеличивает напор и, кажется, наш ураган вообще не остановить. Но в какой-то момент он отстраняется и утыкается в мой лоб. Рвано выдыхаю, как будто он и есть мой воздух.

А потом растягиваю губы в глупой улыбке. Смешок, ещё один, я принимаюсь нервно смеяться. Напряжение рвётся наружу новой истерикой, я слишком долго сохраняю внешнее хладнокровие, а внутри свожу себя с ума сомнениями; прохожу путь, полный страданий, и даже не рассчитываю на то, что когда-нибудь буду улыбаться в объятиях любимого мужчины.

Чувствую, как Демид снова притягивает меня к себе, прижимает, целует в висок, и я всё-таки успокаиваюсь. Цепляюсь за его плечи вновь, будто боюсь потерять.

И мы какое-то время так и стоим. Я, вдыхая аромат его парфюма, он, поглаживая меня по волосам.

Нет. Ничего не начинается вновь.

И не заканчивается.

У нас всё продолжается, и это самая точная формулировка.