Глава 40

Мы замираем, секунды кажутся вечностью, я даже не держусь за Глеба, инстинкт не срабатывает. Просто застываю, выставив перед собой ладони, а Астахов продолжает сжимать меня в объятиях, мне даже кажется, хватка ослабевает в какой-то момент, как будто он прямо сейчас разожмёт руки. Глеб наклоняется ко мне, но я точно не прижмусь, потому что в этом случае коснусь его губ. Или придётся его обнять.

Страха нет, нет и ничего, что может заставить меня поддаться и потянуться навстречу. Но Астахов вдруг сильнее притягивает меня к себе одним рывком и разворачивает лицом к перилам. Сам обхватывает меня за плечи, теперь со спины.

Держит, не отпускает.

— Мне жаль, — говорит он хрипло, и вот теперь замирает сердце. Когда набережная находилась позади, коленки не подкашивались, не было ощущения высоты. Не кружилась голова, от того, какими крошечными кажутся деревья внизу. А сейчас тело охватывает озноб. Даже вот так, спиной, чувствую, как колотится сердце Глеба, он сильнее сжимает пальцы: — Лика, мне жаль, — повторяет и добавляет: — Жаль, что ты меня боишься. Что можешь подумать, будто вред тебе причиню. Я подставил себя, отдал все эти документы и доказательства, что Демид не причастен к шантажу Юдина, и всё это не для того, чтобы сейчас тебя потерять, — делает паузу, усмехается. — Хотя это был бы выход. Ты так решила?

Просто молчу, меня начинает трясти, но Астахов сдерживает мою дрожь, притягивая к себе, наклоняется ближе к самому уху, и шепчет:

— Я люблю тебя, Лика. Слышишь? И это моё наказание.

Он делает паузу, мне кажется, я слышу, как он стискивает зубы, и уже считаю, продолжать не будет, но сделав усилие, всё-таки признаётся:

— И на обман пошёл, потому что у меня не было другого выхода.

— Был, Глеб. Мы могли остаться друзьями.

— И встречаться по выходным семьями?

Молчу.

— Я с ума сходил, Лика. И хотел во что бы то ни стало заполучить тебя. Это стало наваждением, навязчивой мыслью, я сам не заметил, как цель поквитаться с врагом превратилась в одержимость тобой. Я хотел тебя.

— Назло Демиду, Глеб…

— Ты меня не слушаешь, Лика, — обрывает он меня, голос повышает. — Не назло. А потому что смотреть, как ты улыбаешься ему, стало невыносимо. И то, что ты мне повода не давала, всем видом показывала, что даже мыслями ко мне не прикасаешься — всё это лишь напротив делало тебя желаннее.

Сдерживаю вновь подступающий приступ и сжимаю губы. Я бы всё отдала, чтобы Демид тогда не подошёл к джипу. Пусть бы с Оксаной остался, пусть не со мной, пусть улыбался бы ей и любил, и если бы мне пришлось изо дня в день смотреть на них, я бы скорее пожелала этого, чем никогда больше не иметь возможности услышать его вдох. Я просто хочу, чтобы он был жив. На глаза снова наворачиваются непрошеные слёзы. Всё могло быть иначе. Всё.

И если раньше истязала лишь себя, то сейчас имею полное право разделить вину ещё с двумя. Ошибку я тоже допустила тем вечером, и до беспамятства себя доводить меня никто не заставлял, но Глеб умело воспользовался моим состоянием и пусть не рассказывает теперь, что считал, будто я тоже о нём мечтаю.

— И кому из вас пришла в голову эта «замечательная» идея?

Я едва сдерживаюсь, чувствую, как Астахов напрягается. Нервны натянуты, провода оголены. Я вдруг понимаю, что Глеб по-прежнему меня к себе прижимает, и в его объятиях мне становится неуютно ещё больше.

Теперь от его близости, а не от высоты передо мной.

— Мне, — убивает Астахов своим спокойствием. В его интонации звучит еле уловимое чувство вины, небрежное, случайное. Как будто он не жизнь разрушил, а забрал последний кофе в автомате. — Малена хотела Демида, я — тебя.

— Всё это время, — глотаю эмоции, пытаясь озвучить догадки. Сжимаю кулаки до боли. — Все её действия — это ты? Она на тебя работала?

— На меня, — даже не собирается отпираться Глеб.

— И с Иваном связался по её наводке?

— По её.

Такие простые ответы, они как выстрелы на поражение. Один щелчок и сразу в цель. И шансов никаких.

— Парень, кстати, действительно на тебя в обиде. С готовностью вызвался поучаствовать в нашем с тобой «знакомстве», — бьёт наотмашь правдой Глеб. — Но когда я послал его за тобой в хостел, — говорит он, сделав паузу, а я замираю, — всё выспрашивал, насколько серьёзно настроен Юдин. Храбрился, крутым себя изображал, а глаза бегали. Переживал за тебя парень, первым хотел тебя найти. Твоё местоположение всё равно бы вычислили, позже, но мне нужно было, чтобы в то утро у тебя имелось алиби, и чтобы с пожаром тебя не связали.

Глеб снова замолкает, проводит руками по плечам, немного сдавливает их, я тут же вспоминаю, как Оксана уверяла, будто Ивана не посылала за мной в гостиницу… Выходит, она говорила правду. Усмехаюсь мысленно. Просто интересно, она за меня боялась, или гнева Демида. Глеб снова наклоняется и понижает тон:

— Вот, что ты творишь с окружающими, Лика. Просто не представляешь, какая ты… Не представляешь…

Глубоко дышу. Медленный вдох — продолжительный выдох.

— Я творю, — произношу, растягивая губы в нервной улыбке. — Я творю, — повторяю, пытаюсь отдышаться, закрываю глаза от порыва ветра, который бросает пыль в глаза. Качаю головой. — Вы совершали бесчеловечные поступки, Глеб. Вы ненормальные! Сколько времени вы потратили на свои идиотские цели? Вы жили чужими жизнями. У вас не было своих!

Вспоминаю, сколько крутилась вокруг Демида Малена, усмехаюсь. Два свихнувшихся на своих целях человека, просто с маниакальной зависимостью идущие напролом — поистине разрушающая сила.

Я смотрю на реку перед собой. Блики от восходящего солнца расползаются мерцающим сиянием по её поверхности, когда так слепит, рассмотреть глубину невозможно, да и не тянет. А тем временем, там, под водой, жизнь. Борьба за выживание, инстинкты, неизвестность. Я была слишком ослеплена своими чувствами. Пока вот так же, словно в параллельной вселенной, против нас с Демидом разрабатывался план.

— Хорошо сработались, — усмехаюсь снова. Малена как-то хвасталась, будто нашла «влиятельного папика», признание Оксаны позволяет мне сделать кое-какой вывод, и я его озвучиваю: — Ты её и к отцу Демида отправил?

— Отправил. Вопросов никаких не возникло ни у кого, она уже работала с ними через подставную фирму, так, ерундовые дела. Знаешь, ни на что особо не рассчитывал, просто искал удобный случай. Ей удалось даже устроиться в компанию Бронского-старшего. Ситуация с Юдиным показала мне, что имея информацию, можно выбиться, куда угодно. Кто ищет, тот найдёт, Лика. И мне повезло. По наводке Малены я сумел обзавестись бумагами, подтверждающими что в одном из проектов отец Демида подтасовал данные. Для любого другого это просто бумажка, не имеющая ценности, а вот если она Юдину в руки попадет — не очень хорошо выйдет. Для Бронского-старшего. Помнишь, меня на дороге подрезали? — задаёт Глеб вопрос и не дожидаясь ответа, поясняет: — Мне тогда сделали последнее предупреждение. Говорили, что я влез, куда не просили, — он делает паузу, выдыхает.

А я тут же вспоминаю, как его избили.

— Но я сообщил, что у меня есть кое-какие документы, на которые Мирославу будет интересно взглянуть и что касаются они Бронского-старшего. После я вёл переговоры, и хоть сначала Юдин не очень впечатлился, его больше интересовали бумаги на землю, тем не менее, позже он решил и на эти документы взглянуть. Так бумаги на отца Демида и попали к тебе, — усмехается Глеб. — Заодно можешь поквитаться с бывшим свёкром, кажется, он тебя не очень любил.

Астахов водит руками по моим плечам, как будто согревая:

— Мой тебе последний подарок. Прощальный. Даже немного грустно, что ты не будешь по мне скучать.

Тон Астахов понижает, и как будто в пустоту говорит:

— Ну что ж. Сам виноват.

Насмешка звучит зловеще, я очень хорошо понимаю, что ничего весёлого в этом нет. Сжимается сердце, от отчаяния принимается биться снова, ускоряясь. Сострадания к Глебу нет, но отдать бумаги Юдину — значит, подставить его, самого Бронского-старшего, и если провернуть всё верно, обезопасить себя. Мне хочется возмездия, слишком жестокую игру вели все они. Но всё равно такого исхода я не желаю. Однако документы мне пригодятся. Даже усмехаюсь.

Тут же чувствую, как ослабевают пальцы на плечах, Глеб шумно вдыхает, касаясь губами моих волос и немного отстраняясь, руки теперь разжимает. Я же поворачиваюсь и ловлю его взгляд: отчаянный, сломленный, в нём больше никакой надежды. И правильно. Правильно ты, Глеб, всё понимаешь.

Даже не по себе становится от того, как он меня разглядывает теперь: больная любовь действительно сводит с ума и толкает на невообразимое. Но игра чувствами заходит слишком далеко, и мне совершенно не хочется анализировать поступки Глеба. Да и сил нет. Я просто хочу вернуться в тот злополучный вечер, когда села к нему в машину, и больше никогда не сомневаться в Демиде.

Губу закусываю от отчаяния.

Нет его больше.

Нет.

— Ты спрашивал, что все в нём находят, — говорю, взгляда не сводя. Смотрю серьёзно, уверенно. — Задавался вопросом, как так выходит, что всё время не ты… А знаешь почему? — Астахов напрягается, прищуривается, светлые глаза кажутся практически прозрачными, бесцветными. Я касаюсь ладонью пиджака Глеба с левой стороны. Астахов замирает от моих движений. — Всё дело в нём. Вот здесь он был честным. Да, деятельность Демида тоже не всегда была законна, но он не составлял хитрых схем, которые портили жизнь, которые разрушали семьи. Тебе до него далеко, Глеб. У тебя внутри грязь. Ты ничего не вынес из моих лекций. Начинать нужно с себя. Как ни старайся, ты никогда не займёшь его место. Ты — не он, — теперь этой же ладонью бью его в грудь. Ещё раз, сильнее. Сжимаю губы.

И хоть Астахов даже с места не двигается, по тому, как меняется его взгляд, понимаю, что попадаю в цель. Волна отчаяния настойчиво окатывает снова и снова, и остановиться я уже не могу:

— Ты никогда им не станешь. Ни-ког-да. Так что всё зря, — бью снова. — Он был лучший, и я перед ним очень виновата. Можешь радоваться, его предала та, кого он любил. Предала. В тот самый момент, когда дала тебе возможность осуществить свой гнусный план.

— Лика…

Качаю головой.

— Он любил меня, по-настоящему любил. И я его предала.

В глазах глазах начинает щипать, мокрые дорожки бегут по щекам, теперь не прекращаясь, не вытираю их, так и смотрю на Астахова, который теперь опускает взгляд.

— И всё потому, что ты решил поломать мне жизнь. Так не любят, Глеб. Не делают несчастными тех, к кому чувства испытывают. Хотя не мне тебя судить, — закрываю глаза, зажмуриваюсь, снова это отчаяние, оно с ума меня сводит. — Я же ему изменила… изменила…

Накрывает истерикой, больше не могу держаться, я вырываюсь вновь, бью Глеба по груди, уже почти не видя перед собой ничего.

— Я ему изменила…

Астахов крепко обхватывает меня руками, притягивая, крепко прижимает к груди, и сквозь свои же всхлипы, слышу, как он громко произносит:

— Не было ничего между нами. Тише, — говорит он, пытаясь меня успокоить. Но я не сразу останавливаюсь, продолжая уверять, что виновата сама. И тогда Глеб сильнее сжимает объятия и громко повторяет — Ты ему не изменяла, Лика…

Замираю. Сердце напротив принимается колотить изнутри так шумно, что мне кажется, его эхо слышится на всю округу. Поднимаю на Глеба глаза.

— Что… Что ты сказал? Глеб, что ты сказал? — повторяю, хоть он прекрасно с первого раза слышит.

Астахов смотрит мрачно, и хоть солнце всё вокруг заливает золотистым сиянием, словно на контрасте, мужчина выглядит чем-то нелепым, тёмным пятном посреди зарождающегося света. Коленки вмиг подкашиваются, ноги свинцом наливаются. Усилием воли я продолжаю стоять и разглядывать Глеба. Чужого. Настоящего.

— Я опоил тебя, Лика, и ты была без сознания. В последнем бокале помимо алкоголя было снотворное.

Он всё говорит, а в мысли врывается воспоминание:

«Отвези меня домой. Глеб, я хочу домой…»

Он пытается меня поцеловать, но я еле слышно шепчу, уже почти не чувствуя тела: «Не надо, пожалуйста».

Упираюсь, насколько это возможно в моём состоянии. Холодные губы я больше не чувствую.

«Отвезу, — слышу его голос. — Отвезу, Лика… — говорит он и добавляет тихо, практически не различимо: — И прости меня заранее».

Я качаю головой, отгоняя запоздалое прошлое, а Глеб продолжает:

— Пользоваться тобой в таком состоянии я бы не стал. А утром разыграл, как мне с тобой хорошо было. И ты мне той ночью ничего не шептала, хоть я уверял тебя в обратном, изображая непонимание. И фото назло ему ты делать не просила.

У меня пропадают все эмоции, я уже знаю, что тот вечер был полностью спланирован Глебом и Маленой, и возможно, сомнения по поводу нашей ночи внутри возникают, просто я не успеваю проанализировать. И вот сейчас детали пазла окончательно встают на свои места. Слова Глеба скорее как последняя точка, к которой я и так шла. В очередной раз мысленно благодарю Оксану, что она находит в себе силы поделиться в голосовом тем, что совсем недавно выяснила у бывшей подруги. Постепенно возвращаются чувства: злость, досада, ненависть. Отчаяние. Острой болью впивается в каждую клетку простой ответ: моя вина даже больше, чем я изначально решаю.

Я тогда не Демиду, я себе не доверяю.

— Отпусти меня, — говорю тихо. — Отпусти меня, Глеб.

Астахов руки разжимает тут же, он даже делает шаг назад. Не свожу с него взгляда и какое-то время так и стою. Даже слёзы заканчиваются.

Больше здесь находиться не собираюсь — всё, что хотела, уже услышала, и даже больше. Пытаюсь его обойти, но Астахов не даёт, он хватает меня за запястье, а я снова качаю головой:

— У тебя час, Глеб. Час, чтобы убраться из этого города.

Настроена я серьёзно, а Юдин, насколько знаю, не оставляет свидетелей. Слишком дорожит своей репутацией.

— Или можешь сделать то, на что у тебя не хватило смелости несколько минут назад.

Указываю головой в сторону перил, над которыми он меня держал, но так и не разжал руки. Астахов усмехается. И всё-таки меня отпускает.

— Лика, — слышу в спину, останавливаюсь, но не оборачиваюсь. — Прости меня, Лика. Я знаю, что это невозможно. Просто знай, я сожалею.

Сожалеет. Он сожалеет.

— Прощай, Глеб, — отвечаю лишь.

И больше не мешкая, бегу к лестнице, а затем вверх по ступенькам. Мимо разваливающихся домов, мимо потрескавшихся стен и запаха гари, мимо небольшого мира, когда-то охваченного болью. К машине, которую оставила в одном из переулков этого пугающего зловещей тишиной района. Уже внутри своей «ауди» пытаюсь отдышаться. Но не могу терять время. Тянусь за сумкой и нахожу записную книжку бабушки. Перелистываю, ищу, что-то должно тут быть, не могла бабуля спрятать блокнот вот так без причины.

И когда уже считаю, что бесполезно искать то, чего нет, замечаю что потертая обложка в одном месте отходит. Я цепляю её ногтем, приподнимая, и она поддается, теперь дрожащими пальцами освобождаю блокнот от обложки, и на обратной стороне нахожу сложенный в несколько раз лист. Сердце замирает, пульс стучит в висках, я разворачиваю старую бумагу, которая трещит под натиском моих пальцев и стряхиваю пыль.

Сначала пялюсь на находку, потом тру лицо, забираюсь пальцами в волосы, зажмуриваюсь, отгоняя хаос из мыслей, которые не дают сосредоточиться, смотрю перед собой, просто переваривая всё, что сегодня услышала, что сегодня узнала. И только потом мой взгляд фокусируется на практически разрушенном строении впереди.

Дом не уцелел, а вот сарай совсем рядом наполовину выстоял, перед ним остатки забора, по которому сейчас проходит рыжий кот, именно он привлекает моё внимание, а когда спрыгивает и скрывается за поворотом, я наконец отмираю и растягиваю губы в улыбке. Как будто мне послали мимолётный привет из прошлого. Кот этот, конечно, не наш Прошка, просто похожий. А вот то, что участок принадлежал нашей семье когда-то, отчего-то не сомневаюсь.

Какое-то время так и смотрю на него, не выходя из машины. И совершенно странно то, что внутри становится спокойно. Я сейчас принимаю решение и чувствую, что оно самое верное. И ни одного внутреннего протеста не встречаю. Сколько времени проходит не знаю, я просто беру телефон и набираю номер.

* * *

Знакомая массивная дверь, два парня из охраны, которые сопровождали меня и в прошлый раз, а вот Ивана нет, подозреваю, что его от дел отстраняют. Один из мужчин открывает дверь, приглашая меня войти, и я делаю шаг.

Мирослав на меня не смотрит. Как будто моё появление вообще не замечает, хотя я точно знаю, ждёт. И, конечно, в курсе, кто входит в его кабинет. Более того, наверняка мужчина назначил время намеренно, точно зная, кого в его кабинете застану.

Он не один. Осматриваю присутствующих, вот они в отличие от Юдина на меня переводят взгляд сразу.

Бронский-старший выглядит уставшим, круги под глазами, отрешенный взгляд, он окидывает меня им пренебрежительно и отворачивается, а у меня внутри всё сжимается, я не знаю, какие у него ещё могут быть дела с Юдиным после случившегося, Бронский-старший довольно серьёзный мужчина, но сейчас выглядит даже растерянным. Рядом с ним на стуле сидит хорошо знакомая мне девушка и сейчас трясется от страха. Куда же делась её былая уверенность?

Мы некоторое время так и смотрим друг на друга, она будто по глазам всё понимает, былой насмешки нет, умоляюще сдвигает брови, хотя я точно ей не помощница.

— Уведите, — словно невзначай бросает Юдин. Охранники подходят к девушке, одно движение, и они уже подталкивают её к выходу. Свой взгляд не свожу, и когда её проводят мимо меня, окликаю:

— Малена…

Она замирает, в глазах надежда — видимо, девушка считает, я у Мирослава на хорошем счету. Но только порадовать мне её нечем: если бы у меня и был шанс смягчить приговор Юдина, какой бы он ни был, я бы им не воспользовалась.

Тут же мысленно воспроизвожу голосовое сообщение, которое присылает мне Чистякова, а ведь Оксана могла бы мне ничего не рассказывать, и я рада, что она всё же решается. Подругами мы никогда больше не станем, но то, что девушка передаёт мне свои мысли, услышав, как Малена в пьяном бреду откровенничает, поднимает бывшую подругу в моих глазах на несколько пунктов.

Из её сообщения, выходит, что моя бывшая соседка на днях становится особенно болтлива, девушка нервничает, и если какое-то время вообще из поля зрения исчезает, сейчас атакует вниманием, приходит к Чистяковой на днях и требует, чтобы та у меня выпытала как обстоят дела с Юдиным, но не добившись желаемого, уверяет, что развести кого угодно может.

Сначала хвастается, что это она отправляет Ивана к Юдину в охрану пойти, а потом увлекается своими достижениями и выкладывает, что причастна к нашему разводу с Демидом. Смеется, что и к Оксане пришла тогда, чтобы та не мешала планам Глеба в тот вечер и осталась с ней. И фото ей прислали с вечеринки по просьбе, которые она наспех наложила на уже заготовленные. Она хвастает, гордится содеянным, оттого вываливает факты на одном дыхании, и Оксану они приводят в шок.

А потом и меня.

К этому моменту уже появляются сомнения: своеобразное возвращение в прошлое позволяет увидеть происходящее под другим углом, проанализировать, и если бы она сама не разболтала, я бы добралась до неё всё равно. Так что моей бывшей соседке даже повезло, что в момент её откровений, меня не было рядом.

И совершенно нечего ей сейчас сказать, кроме одного:

— Ты редкая дрянь, Малена.

Именно это приходит первым в голову, после голосового сообщения Оксаны.

Слышу смешок Мирослава. И охрана, подталкивая девушку, тут же её уводит.

— И вы можете идти, — говорит Юдин теперь Бронскому-старшему. Тот, уходя, задерживает на мне взгляд, внимательный, но потерянный.

Они с Демидом совсем не похожи. Ни внешне, ни характерами. Разве что глаза у обоих тёмные, я как будто вижу сейчас в его вопрос, и легко, почти незаметно качаю головой, на что отец Демида также еле заметно кивает. Делаю вывод, что мужчина давно не спал, и несмотря на то, что у нас не сложились отношения с бывшим свекром, мне жаль его. Он тоже потерял. Мы породнились болью.

Отец Демида выходит, и мы с Юдиным остаёмся в кабинете одни.

— Пыталась влезть в мои дела, — отмахивается Мирослав, имея в виду, конечно, Малену, хоть я и не спрашиваю. — И не только в мои, — намекает теперь на Бронского-старшего.

— Ты наверняка знаешь, о чём я, кажется, ты хотела что-то мне передать? — задаёт он вопрос, наверняка считая, будто я сейчас ему документы на бывшего свёкра предоставлю. Но он ошибается.

— Понятия не имею, — взгляда не свожу.

Наш безмолвный диалог заканчивается тем, что он усмехается.

Юдин берет ручку и по обыкновению, совершенно невозмутимо, принимается что-то писать в блокноте. И скорее всего, собирается разыграть передо мной очередное представление с молчанием, но я здесь не за этим. Подхожу прямо к столу, звучно кладу перед ним листы и наблюдаю за его реакцией.

Сначала Мирослав внимание как будто не обращает, дописывает строчку, потом бросает мимолетный взгляд на бумаги, переводит его на меня, а я сажусь перед ним на стул.

И когда озвучиваю свои требования, ловлю удивление в глазах.

— Ты меня поражаешь, Лика, — не скрывает он недоумения. — Думаешь, эта бумажка сможет меня остановить? — кидает он взгляд на письмо Виктора Новак. — Люди пошумят и успокоятся, а я останусь. Насчёт остальных не уверен, — Мирослав пренебрежительно ухмыляется.

— Вы подумайте. В случае восстановления наследия района вы выручите некоторые средства, жители требуют немного: они хотят восстановить то, что уцелело, сделать парк, отреставрировать музей, есть перечень того, что они выдвигают, если же на этом месте возобновится строительство «Эдванс», вы потеряете всё. У меня есть основания с так называемым шумом дойти до вышестоящих.

Мирослав прищуривается, он не может не заметить, насколько спокойно и уверенно я произношу свою речь, у меня не только нет страха, внутри обосновывается чувство, что план осуществится, я знаю это. А всё потому, что мне нечего терять, у Мирослава же на кону большие деньги. И репутация.

— И где гарантия, что ты уничтожишь документ о запрете на строительство?

— Пришлю видео, как он горит, — усмехаюсь. — Вы же любите подобные зрелища. Поджигать, взрывать…

Мирослав замирает, а я резко поднимаюсь места.

— Вы ошиблись. Оригинал письма не Демид нашёл, и не он вас шантажировал.

— Значит, всё-таки, Астахов, — пожимает плечами Мирослав, снова обращая внимание на блокнот, напротив одного из пунктов он ставит ставит знак «плюс». Берет телефон в руки, поднимает на меня взгляд вновь: — Минуточку, срочные дела.

Звонит кому-то и просит зайти через десять минут. Надеюсь, Глеб уже далеко.

— Ваши методы бесчеловечны… — перевожу дыхание, быстро беру в себя в руки и добавляю: — Я вам никогда не прощу Демида, — бросаю сверху вниз и впервые ощущаю себя выше, несмотря на то, что могущество этого мужчины сомнений не оставляет. Но сейчас во мне ключом бьёт мысль: не всё можно купить, Глеб чертовски прав. Информация — невероятна своей силой. И здания возвести позволяет, и стены разрушить.

— Ты многого не знаешь, Лика, — выдержав паузу всё же разрывает зловещую тишину кабинета мужчина.

— Например, того, что вы убили моих родителей?

Он наклоняет голову. Хмурится, но ни единой эмоцией больше не выдаёт себя.

— Это был несчастный случай. Авария.

— Возможно, были свидетели.

Молчание. Лишь взгляд в упор и холод в глазах.

— Это был несчастный случай, Лика. Они разбились, и поверь, я меньше всего на свете хотел её потерять.

Качаю головой. Мирослав ещё не знает, что документ мой не последний козырь.

— Но мне нравится твоя позиция, — он говорит серьёзно, одобрение сопровождается самоуверенным спокойствием. — И смелость. Заходи как-нибудь ещё, поболтаем, — словно издевается, произносит он в дружеской манере.

Плевала я на его похвалу и его дружелюбие меня не волнует, поэтому отворачиваюсь и иду на выход, лишь у двери останавливаюсь, оборачиваюсь и бросаю фразу, от которой Юдин приходит в настоящую растерянность. А потом выхожу.

Он меня не тронет.

И на условия мои не пойдёт, очень хорошо это понимаю с самого начала. Моя цель не шантаж, между строк личное. Просто хочу, чтобы он знал, почему я это делаю.

Я так увлечена своими мыслями, что не сразу замечаю пристроившийся за мной тёмный джип, а когда он обгоняет и буквально останавливает, замедляясь, принимается колотиться сердце. Если это кто-то от Юдина… Готовлюсь сорваться с места, вцепившись в руль, но со стороны водительской двери появляется Бронский-старший и направляется в мою сторону. Выдыхаю, и вскоре тоже выхожу из машины.

Отец Демида молчит, а потом произносит:

— Что ты хочешь взамен?

Значит, уже знает, что я не отдала бумаги. Мне от него в принципе ничего не нужно. Я разглядываю темные глаза и всё же произношу:

— Когда проект «Эдванс» закроют, будьте готовы выполнить условия тех, кто хочет восстановить район как культурное наследие. Вы, конечно, можете выждать время и восстановить прибыльный проект, — говорю прекрасно понимая, что большие деньги творят чудеса, и далеко не каждый откажется от проекта, как собирался сделать Демид. Я выдерживаю паузу и добавляю: — А можете пойти навстречу народу. Выгоды вам от этого никакой, но уверена, сын бы вами гордился.

Бронский-старший смотрит серьёзно. Я не знаю, какое решение он примет, просто надеюсь, что в нём осталось что-то хорошее, схожее с Демидом.

— Не думаю, что его прикроют, — горько усмехается. — Но я тебя понял.

Он уходит, а я так и смотрю ему вслед какое-то время.

* * *

А у подъезда меня ждёт ещё один сюрприз. Ирина стоит прямо у входа, её волосы беспорядочно разбрасывает по плечам ветер, косметики на женщине почти нет, в ярком солнце замечаю морщинки у края глаз. Сегодня она без лоска, такая, какая есть.

— Привет, Лика, — говорит Ирина, и я останавливаюсь. — Ты не отвечаешь на звонки.

Вспоминаю про телефон и что отключала звук, достаю мобильный из сумки и действительно вижу пропущенные.

— Всем я внезапно понадобилась, — усмехаюсь, но Макарова возражает.

— Я звонила тебе раньше… — осекается, замечаю, что она сдерживает эмоции. — В тот день. Демид… оставил для тебя послание, просил передать.

И если минуту назад я нетерпеливо всем видом показываю, что спешу скорее пройти, то теперь сама хочу, чтобы Ирина продолжила говорить. Смотрю с надеждой, боюсь пошевелиться, будто у этой женщины в руках единственная нить, связывающая меня с ним.

— Что передать?

Она молча протягивает мне небольшой конверт, тут же беру его и сжимаю в ладонях. Чувствую, что это не просто письмо.

— Не знаю, насколько это актуально, но это тебе. Я звонила в тот день, звонила не переставая, он просил передать послание в срок, сам не мог, говорил, что так безопаснее, я звонила, — повторяет она, — а ты не отвечала, и потом я узнала… — Ирина прикрывает рот рукой. Замечаю в её глазах слезы. Чувствую, как в груди что-то колет, и я сжимаю губы. — Прости, мы ладили и для меня это… тоже стало шоком…

Я, видимо, однозначно реагирую, а Макарова добавляет:

— Нет, ты не подумай, между нами ничего не было, я просто испытывала к нему уважение, такие люди редкость в наше время, тем более, в таком статусе.

Ирина замолкает. Делает глубокий вздох.

— Можешь не верить, но ты правда нравишься мне, Лика. И подругу я не разыгрывала. Но мне пришлось, потому что…

— Я знаю. Это был Глеб, — ловлю удивление в глазах, а потом женщина кивает. Мы какое-то время молчим. — Удачи, Ирина, — говорю и добавляю: — Спасибо за всё.

— Если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать, — говорит она и теперь киваю я.

Мы, конечно, не кинемся друг к другу в объятия, но прощаясь, чувства я испытываю странные. Так неожиданно тот, кого я считаю пусть не другом, но близким человеком, оказывается не тем, за кого я его принимаю, а мнимая подруга напротив настоящей.

Ирина направляется к своему авто, которое только сейчас замечаю на стоянке.

А после, не вытерпев, бегу в подъезд и прямо там раскрываю конверт трясущимися руками.

Читаю, перечитываю. Два слова, но я не могу от них теперь оторвать взгляд:

«Первое свидание».

И небольшой ключ тут же.

Здание, где оно состоялось, находится на левом берегу, его отстроили совсем недавно, и насколько я знаю, помещения сейчас сдаются под офисы. Вспоминаю слова Демида, когда он был здесь. Наш разговор начался с них.

«Есть кое-что, что ты должна знать. Ты помнишь наше первое свидание?»

Теперь я вижу в его словах скрытый смысл. Возможно, я ошибаюсь, и он тогда даже не думал, что что-то мне передаст, но мне так хочется видеть в этом связь.

Прокручиваю в голове эти строчки снова и снова.

Я, конечно, никогда не забуду то место, куда мы пробрались тайком пять лет назад. Там он обнимал меня за плечи, и я таяла от мысли, что он тот самый. Мой. Навсегда.

Не терпится проверить свои догадки, и спустя некоторое время я поднимаюсь в стеклянном лифте на нужный этаж, открывающийся вид отзывается мурашками по телу, это не страх, и не избыток чувств от красоты, это скорее предчувствие, потому что зрелище сейчас, увы, не завораживает.

Без него меня ничего больше не завораживает. Я отворачиваюсь и выхожу из лифта, направляясь к офисным помещениям. Пытаюсь сориентироваться, волной окатывают воспоминания, оглядываюсь, хотя в коридоре пустынно, пытаюсь сориентироваться, а потом подхожу к одной из секций.

Сначала стучу, и проверяю ручку, но с облегчением обнаруживаю, что провернуть её не могу, и дверь закрыта. Вставляя ключ в отверстие, жутко волнуюсь, ведь могу ошибаться, однако замок поддается, звук разрывает тишину холла эхом, и чувствуя легкую дрожь от внезапных эмоций, толкаю дверь, тут же улавливая запах свежего ремонта.

Внутри пустынно, стол, стулья, диван, полки, классический офис, ничего особенного, я прикрываю дверь позади и осматриваю помещение. Подхожу к окну — это то самое место. Задерживаю дыхание и закрываю глаза. Сквозь расстояния и время я чувствую его объятия.

Поддаюсь порыву и обхватываю себя руками, вожу по плечам, медленно, как он.

Я, наверно, сумасшедшая, но мне кажется, даже аромат парфюма улавливаю. Вот так обернусь и натолкнусь на карие глаза. Тёмные до глубины, но в которых я видела свет. Так и стою, прикрыв веки и задержав на лице улыбку, впитываю минуты мнимого счастья, иллюзорного, но единственного возможного сейчас. Пусть так. Только это мне и остаётся.

Не знаю, для чего он отправляет меня сюда, возможно, тут могла состояться наша встреча, если бы… если бы не тот кошмар, который случился у его офиса. Если бы я успела.

Открываю глаза и оборачиваюсь. Замечаю, что стол стоит как раз на том месте, где мы сидели на пледе, подхожу и сажусь в кресло. Касаюсь пальцами ручек ящика, провожу осторожно, открываю. Не знаю, что хочу увидеть, но в верхнем пустота, во втором, конечно, тоже, как и в третьем. Последний четвертый открываю скорее по инерции и вот теперь замираю.

Сердце падает в пятки, а потом возвращается, отбиваясь звучным ритмом в каждой клетке. Я просто глазам не верю: там, внизу мой разбитый телефон. С него началось наше знакомство с Демидом и на глаза наворачиваются слёзы. Я не знаю, зачем он это оставил, но хочу верить в то, что он хотел начать всё с начала. Дать нам ещё один шанс.

Наклоняюсь за телефоном и замечаю под ним небольшое послание, и теперь слёзы катятся одна за одной. Всего четыре слова на бездушном листе бумаги, но я тут же представляю взгляд Демида, и как он обнимал меня в нашу последнюю встречу, и будто слышу, как говорит написанное вслух:

«Это ты меня прости».