Глава 10

Саша

К удивлению, меня приводят не в камеру, а в просторную залитую светом комнату с большим окном.

— Папа! — не сдержав эмоций, шагаю к отцу и, упав перед ним на колени, сжимаю в руках что есть силы: — Как ты? Как твое здоровье? Я пришла сразу, как только это стало возможным. — Папка…

Я всю дорогу уговариваю себя держаться, но стоит увидеть отца — и все, слезы начинают литься из глаз непрерывным потоком.

— Так, Александра, ну-ка прекрати мне это безобразие. И встань, наконец! Что ты передо мной, как перед иконой, расселась?

— Да, конечно-конечно. Сейчас, — как в детстве, ладонями утираю щеки и, покачиваясь, встаю. — Ты только не волнуйся.

— А кроме тебя здесь никто и не волнуется. Отставить слезы! Взрослая баба, а все туда же.

— Есть отставить, — шмыгаю носом.

— Ты заболела, что ли?

Сначала я даже не понимаю, почему он так решил, а когда доходит, вспыхиваю до корней волос и резко отвожу взгляд. Как будто отец может по глазам догадаться о том, чего мне стоил этот визит, если уж не смог понять по осипшему голосу.

— Нет. Я в порядке.

— А с горлом что?

— Ничего особенного. В одной из аудиторий сломался микрофон, и мне пришлось всю лекцию читать на повышенных тонах, — моя ложь звучит вполне убедительно, хотя я все еще не могу найти в себе силы взглянуть на отца прямо. — Да что мы все обо мне?

— А у меня, знаешь ли, новостей никаких.

— Как это? А допросы? Чего вообще от тебя хотят? Это же все… неправда? — вопрос звучит слишком наивно. Отец морщится.

— Что именно?

— То, в чем тебя обвиняют. — Я оседаю на стул. Ясное дело, что обвинения сфальсифицированы, и то, что своим вопросом я будто бы усомнилась в этом, выводит отца из себя. Он краснеет лицом и цедит:

— Ты в своем уме?!

— Извини. Я просто ужасно волнуюсь.

— А я тебе русским языком повторяю — не стоит. И сырость мне здесь разводить тоже ни к чему.

Качаю головой. Спорить с папой бессмысленно.

— Я читала предъявленные тебе обвинения и консультировалась с…

— Я не просил тебя в это лезть.

— А что, об этом разве нужно просить? Я думала, что как дочь имею на это право по умолчанию.

Отец хмурит кустистые брови. Так и не сев, исподлобья озирается по сторонам. Ах, да! Здесь же наверняка установлены камеры и… Интересно, Ринат смотрит на меня прямо сейчас? А если да, о чем думает? Вспоминает ли то, что произошло в номере отеля, или я для него уже пройденный этап? А для меня? Останется ли это в прошлом хоть когда-нибудь? Пока не похоже, что такое может случиться. Я до сих пор ощущаю вкус его ярости. Как будто это её Орлов выплеснул мне в рот, а не…

— Послушай меня, Саша!

— Да? — трясу головой и плотнее сжимаю бедра.

— Ты в это дело лезть не станешь.

— Но…

— Разве я непонятно выразился?

— Учитывая то, что ты ни черта мне не объяснил — да, непонятно! — невольно срываюсь на крик. Я вовсе не тихоня и, если приспичит, запросто могу показать зубы. Мы с отцом застываем, буравя друг друга взглядами, полными упрямства.

— Я со всем разберусь сам. И никаких инициатив от тебя не потерплю. Это не просьба. Это — приказ.

Пытливо всматриваюсь в его глаза. Что-то не сходится. И от того, что я никак не могу уловить, что конкретно, меня охватывает тревога.

— Я твоя дочь — ты не можешь мне приказывать.

— Именно потому, что ты моя дочь — я прошу тебя оставаться в стороне! Хоть раз в жизни ты можешь поступить так, как тебя просят?

Такой невинный, казалось бы, вопрос, а у меня внутри расцветает огненный цветок боли. Я всхлипываю. Вскидываю руку и касаюсь горла, будто не в силах поверить, что это я издала этот звук.

— Да твою ж мать, Саша! Я не это имел в виду…

Самое сложное в механизме психологической травмы то, что ты никогда не знаешь, когда тебя вновь настигнут ее последствия. Иной раз кажется, что ты все преодолел, и что прошлое больше над тобой не властно. Ты живешь обычной жизнью, строишь ее по кирпичику, радуешься, а потом чье-то неосторожное слово или поступок — и все… ты снова в аду. На той дискотеке, где все началось, и после которой моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Сколько бы я ни прорабатывала эту проблему, я до сих пор не могу избавиться от мысли, что сама виновата в случившемся. И это больнее всего. Отец тысячу раз предупреждал меня об опасности. Но кто слушает родителей в шестнадцать лет? На ту злосчастную дискотеку в город я сбежала из части, наплевав на строжайший запрет. А приключения меня нашли сами. Когда я поняла, в какую попала опасность — было уже слишком поздно.

— Пожалуйста, пожалуйста… я не хочу…

— А зачем ты тогда как шлюха вырядилась? — чужие руки проникают под юбку, сжимают до боли кожу, царапают её и мнут. — Эй, мужики, слышь, че говорит? Не хочет!

— Да эта шлюшка еще добавки будет просить! — кто-то заходит за спину.

Их смех. Звуки рвущейся одежды, оглушающе громкий звон пряжек. Моя боль и страх, от которого мутится сознание… В плену меня продержали тринадцать дней. Это я уже потом узнала, когда меня, полуживую, каким-то чудом нашли менты. После они, конечно, просили описать насильников. Но я так и не смогла вспомнить их лиц. Может быть, похитители были в масках, или же было слишком темно. Но скорее всего мое потрясение было таким сильным, что мозг просто стер их из памяти.

— Саша!

Отчаянно трясу головой:

— Да, пап. Я слушаю.

— Ты же знаешь, что ни в чем не виновата, и я вообще не о том, да?

Да. Знаю. И своей головой я это как никто другой понимаю. Еще бы! Я же, мать его так, психолог. Я по полочкам могу разложить все свои реакции, я знаю, откуда они исходят. Чего я не могу — так это избавиться от мысли, что будь моя юбочка в тот день подлиннее, а майка хоть немного скромнее, со мной ни за что бы не случилось беды. Несмотря на все свои знания и прочее заумное дерьмо.

— Пап, перестань. Прошла тысяча лет, я уже и не вспоминаю о том, что было.

Замолкаем. Отец ведет ладонью ото лба к макушке, ероша по-армейски короткий ежик волос. Сколько я его помню — он всегда носил эту незамысловатую прическу.

— Время свидания окончено, — напоминает нам невысокий плюгавенький мужчина в штатском. Ну, вот! А я даже ни о чем толком расспросить не успела.

— Что я могу для тебя сделать, папа?

— Ты можешь не мешать. У меня все под контролем.

Это как? Я чего-то не знаю? О каком контроле речь, когда даже адвокат признает, что наши дела плохи? Наверное, мне не мешает все это хорошенько обдумать. Может быть, в следующий свой визит мне удастся разговорить отца чуть больше?

— Хорошо, — вздыхаю. — Но хоть приходить к тебе можно?

— Только не части. Живи своей обычной жизнью. Если что — позвоню. Мне тут телефон обещали выдать.

Киваю. Наверняка такой щедрости поспособствовал Ринат. А значит, мне нужно поблагодарить его. От мысли, что мы скоро снова увидимся, меня бросает то в жар, то в холод. Нам ведь так и не удалось поговорить. Я совершенно не представляю, чего мне ждать. От него… От судьбы. От этой ужасной ситуации, в которой мы оказались.

— На выход!

Первым из комнаты выводят отца. Слава богу, на этот раз обходится без наручников. Армейская выправка дает о себе знать. Можно позавидовать тому, как прямо папа держит спину, а вот в его походке что-то неуловимо меняется. Будто тяжелей становится шаг.

— Мне велено вас проводить.

Вздрагиваю. Киваю вернувшемуся за мной мужичку и безропотно иду следом. А у выхода понимаю, что проводить-то меня велено вовсе не к Ринату, как я почему-то решила.

— Постойте, мне нужно увидеться с Орловым, — возражаю я.

— Ринат Ильич уехал.

— Вот как…

А дальше что? Ну, не просить же этого постороннего незнакомого мне мужика передать Ринату спасибо? Нет, пожалуй, до такого я еще не докатилась. Поэтому, равнодушно кивнув, я безропотно вставляю свой временный пропуск в слот, дожидаюсь, пока откроется турникет, и выхожу в душные сентябрьские объятия. Такси приезжает быстро. Забрасываю сумку с пожитками на заднее сиденье, усаживаюсь сама. Машина трогается с места, минует стоянку, и тут я замечаю припаркованный Мерседес Рината. Никуда Орлов не уехал. Он просто не захотел меня видеть. Вот и все. Побрезговал. Неужели дошло, кто я есть?! Неужели понял, что я его просто не стою…

«Так! Стоп!» — резко торможу себя. Прикладываю к ноющим вискам пальцы. Нет, это даже поразительно — то, с какой легкостью я готова в очередной раз макнуть себя в грязь. Выходит, Наташа права? Выходит… я себя снова наказываю? Почему спустя столько лет мне нужно так мало, чтобы меня накрыло? Когда я открываю сумку, чтобы достать телефон, мои руки легонько подрагивают.

— Наташа!

— Ну, слава богу! Я в последнее время только и делаю, что тебя теряю. Как ты? Как все прошло?

— Ты можешь ко мне приехать?

— Насколько ты не в порядке? — осторожно спрашивает подруга.

— Нет-нет. Все не так плохо. Мне просто нужно…

— Проговорить это вслух?

— Да, наверное. Я действительно в норме и подожду столько, сколько нужно.

— У меня еще две встречи. Одну могу отменить.

— Нет! Не стоит.

— Точно?

— Сто процентов.

Отбиваю вызов, пока Наташка еще чего-нибудь не придумала, и отворачиваюсь к окну. Мне душно, несмотря на работающий в салоне кондиционер. Прислоняюсь лбом к раскаленному стеклу. Что он там у меня спросил?

— Ты же этого хотела, правда? Теперь тебя все устраивает? Теперь… все так, как… ты хочешь?! Мы разговариваем на понятном тебе языке?

Да, наверное. Так действительно было понятнее. На самом деле гораздо труднее мне было осознать, почему он так сильно на мне зациклился. Это ведь ненормально, правда? Ну, какой мужчина его уровня и возможностей стал бы пятнадцать лет добиваться бабу? И нет, дело не в том, что я себя недооцениваю. Просто… это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так не бывает.

Но чего я добилась в итоге? Вряд ли мы теперь станем любовниками. Скорее всего, он просто раз и навсегда вычеркнет меня из своей жизни, поставив галочку «done». А я… Я наконец избавлюсь от своих иллюзий, которые, я только теперь это понимаю, заняли слишком много места в моем разодранном сердце за те три дня, что я провела с ним. И это такое облегчение! Потому что иллюзии опасны. Потому что разбитые иллюзии — боль.

Так какого черта я плачу?

Тебе понравилось, как он за тобой ухаживал — признай! Ты потому и поспешила все испортить.

Голоса в голове становятся навязчивей, громче. Я затыкаю уши и со стороны, наверное, выгляжу как безумная. Таксист пялится на меня в зеркало заднего вида, его губы шевелятся. Он спрашивает, в порядке ли я… Так мило.

— Просто тяжелый день.

К счастью, мой дом совсем близко. Выскакиваю из машины, взлетаю на свой этаж. Мечусь по квартире, не находя себе места. Я уже почти жалею, что все испортила. Может быть, стоило… Что? Продлить агонию? Он бы все равно ушел. Рано или поздно. Ты все сделала правильно, Быстрова, сработала на опережение. Сама подумай! Ни один мужик не вынес бы твоих тараканов, Быстрова, но…

Он ведь даже на меня не спорил! А только эта мысль давала мне нужную злость, чтобы держать его на расстоянии. Когда злость стихала, я сознательно принималась накручивать себя, но теперь не могу сделать даже этого!

Откуда же ты взялся — такой идеальный?! Ненавижу! Его. Себя. Ненавижу уродов, которые сломали мне жизнь. Ненавижу то, что они, безнаказанные до сих пор, где-то живут и радуются жизни, тогда как я — спустя столько лет, не живу… не дышу, а только обманываю и себя, и других, делая вид, что в порядке. О, это так просто! Я мастерски овладела искусством имитации. Рядом с тем же Ждановым мне чудо как хорошо удается отыгрывать свою роль. А вот Орлов… Я в нем как в зеркале вижу все свои сколы.