Глава 29. Он просил о встрече

Романа задержали на сорок восемь часов.

Потом суд избрал заключение под стражу.

Павел Громов пытался доказать, что отец не похищал детей, а «самостоятельно обеспечил их безопасность после получения сведений об угрозе».

Видео, которое Роман прислал мне, мешало этой версии.

Особенно его слова:

«Ты сама заставила меня сделать это».

Нападение на транспорт.

Поддельная команда.

Люди в форме.

Мама без сознания.

Свидетельства Евгения, Шатова и Кирилла.

Каждое отдельное доказательство Роман мог назвать ложью, ошибкой или самоуправством подчинённых.

Вместе они складывались в систему.

Ту самую, которую долго пыталась показать Тамара Леонидовна.

Он не просто однажды сорвался.

Он готовил давление месяцами.

Собирал данные.

Организовал слежку.

Использовал жильё и бизнес.

Планировал спровоцировать меня.

Заказал копию ключа.

Обсуждал удержание детей.

А затем похитил их, когда суд ограничил встречи.

Берестов сказал:

— Теперь у нас есть дело.

Я спросила:

— Он сядет?

— Решит суд.

Когда-то этот ответ привёл бы меня в ярость.

Теперь я понимала его необходимость.

Мы слишком долго жили в мире Романа, где решение одного человека считалось законом.

Я не хотела становиться такой же.

Соня провела в больнице два дня.

Температура оказалась вирусной, но стресс усилил состояние. Она не отпускала мою руку даже во сне.

Миша лежал в соседней палате на обследовании. Физически был здоров, но отказывался оставаться один и каждый раз вздрагивал, когда в коридоре слышал мужской голос.

Артём приходил ежедневно.

Не входил без разрешения.

Всегда сначала спрашивал детей.

— Можно?

Соня кивала.

Миша первое время молчал, а на третий день сам протянул ему сломанную машинку.

— Починишь?

— Попробую.

— Папа говорит, ты плохой инженер.

Я напряглась.

Артём только перевернул игрушку.

— Может быть.

— Ты хороший.

— Откуда знаешь?

— Ты нашёл провод.

— Его нашёл сапёр.

— Но ты сказал маме не идти.

Артём посмотрел на меня.

— Она всё равно пошла.

— Она иногда не слушается, — серьёзно сказал Миша.

— Заметил.

Я впервые после похищения рассмеялась.

Смех напугал меня.

Как будто радость была предательством по отношению к пережитому.

Артём заметил.

— Можно, — сказал он.

— Что?

— Смеяться.

— Я ничего не спрашивала.

— Зато лицо спросило.

Он починил машинку.

Миша проверил колёса и спросил:

— Ты теперь будешь жить с нами?

— Это решает мама.

— А ты хочешь?

Артём не стал уходить от ответа.

— Хочу быть рядом. Но не вместо вашего папы.

Сын опустил взгляд.

— Папа теперь в тюрьме?

— Пока в следственном изоляторе, — сказала я.

— Это тюрьма?

— Похоже.

— Он там один?

— Не знаю.

— Ему страшно?

Я села рядом с Мишей.

— Возможно… Наверное, да.

Он не рассердился на слово.

— Он нас больше не заберёт?

— Нет.

Теперь я могла ответить уверенно.

Суд запретил любые контакты без разрешения следствия и психолога. Дети жили со мной. Роман находился под стражей.

— А мы можем его увидеть? — спросила Соня.

Вопрос пронзил.

— Сейчас нет.

— Потом?

Я не знала, чего хотела сама.

Чтобы они никогда его не видели?

Чтобы забыли?

Чтобы любили Артёма и перестали спрашивать об отце?

Любое из этих желаний было бы удобно мне.

Но дети не существовали для моего удобства.

— Когда специалисты скажут, что это не причинит вам вред, — ответила я. — И если вы сами захотите.

Соня прижала зайца к груди.

— Я хочу спросить, почему он забрал нас.

— Я тоже.

Но Роман не объяснил бы.

Он нашёл бы оправдание.

Сделал бы виноватой меня, суд, Валерию, Кирилла.

Любого человека, кроме себя.

Через неделю он попросил о встрече со мной.

Берестов был против.

Тамара Леонидовна — тоже.

— Ему нужна возможность повлиять на ваши показания, — сказала она.

— Я не изменю.

— Вы не знаете, что он скажет.

— Зато хочу услышать.

— Зачем?

Я долго не могла ответить.

Не ради объяснения.

Не ради извинений.

Не ради того, чтобы увидеть его слабым.

Хотя часть меня хотела именно этого.

Увидеть человека, который распоряжался нашими жизнями, за стеклом, без телефона и охраны.

— Он предложит сделку, — сказала я. — Мне нужно знать какую.

— Это работа следствия.

— Он будет говорить со мной иначе.

— Именно этого я и боюсь.

— Вы будете рядом.

— За стеклом.

— Разговор запишут.

Тамара Леонидовна сняла очки.

— Вера, вы всё ещё реагируете на него телом раньше, чем разумом.

Я вспомнила пощёчину.

— Больше нет.

— Уверены?

— Нет.

Мой ответ удивил её.

— Но я знаю это. Значит, смогу заметить.

Она согласилась при условии, что Берестов прервёт встречу при первой попытке угрозы или давления.

Романа привели в маленькую комнату для следственных действий.

Без костюма.

В простой тёмной одежде.

Он похудел. На щеке осталась царапина после задержания. Волосы были короче, чем обычно.

Но даже здесь он вошёл так, будто помещение принадлежало ему.

Сел напротив.

Между нами стоял стол, прикрученный к полу.

Камера в углу записывала.

— Как дети? — спросил он.

— Восстанавливаются.

— Я хочу их увидеть.

— Нет.

— Ты решаешь?

— Пока специалисты и следствие.

— Ты добилась своего.

Я посмотрела на него.

— Какого именно?

— Отняла у них отца.

— Ты сам сел в машину и увёз их.

— Я спасал.

— От кого?

— От системы, которую ты настроила против меня.

— Ты напал на защищённый транспорт.

— Это сделал Кирилл.

— По твоему плану.

— Он действовал самовольно.

— Есть записи.

— Смонтированные человеком, который хотел денег.

— Есть Евгений.

— Он спасает себя.

— Шатов.

— Исполнитель.

— Валерия.

Его лицо изменилось.

— Она тоже дала показания?

Я не ответила.

Он понял.

— Неблагодарная.

— За что она должна быть благодарна? За синяк?

— Я её не бил.

— За дом, который исчез вместе с твоим настроением? За работу, которую ты контролировал? За кольцо, которое бросил ей в лицо?

— Она рассказывала тебе?

— Да.

Роман отвернулся.

На мгновение показался уставшим.

Не раскаявшимся.

Просто уставшим от людей, которые перестали хранить его версию.

— Она всё разрушила, — сказал он.

— Нет. Это сделал ты.

— Валерия была слабой.

— Поэтому выбрал её?

Он посмотрел резко.

— Я выбрал её, потому что рядом с тобой перестал чувствовать себя мужчиной.

Старые слова.

Месяцы назад они заставили бы меня искать вину.

Теперь я слышала конструкцию.

Он был неверен — потому что я растворилась в детях.

Он ушёл — потому что я не замечала.

Он преследовал — потому что я привела другого мужчину.

Он похитил — потому что я вынудила.

Каждый его поступок рождался якобы внутри другого человека.

Сам он оставался без причины и ответственности.

— Ты чувствовал себя мужчиной только рядом с женщиной, которая не говорила «нет», — сказала я.

— Неправда.

— Тогда почему начал ломать всё, когда я отказалась подписать соглашение?

— Потому что дети должны были остаться со мной.

— Почему?

— Я мог дать им больше.

— Больше игрушек?

— Безопасность. Образование. Будущее.

— Ты дал им страх.

Роман сжал пальцы на столе.

— Миша оставил тебе подсказку.

— Да.

— Я не знал, что он способен.

В его голосе появилось что-то похожее на гордость.

Это было почти невыносимо.

— Он спас себя и сестру от тебя.

Гордость исчезла.

— Я бы не причинил им вреда.

— Ты уже причинил.

— Не физически.

— Это не единственный вид боли.

— Ты внушила им, что я опасен.

— Соня видела бабушку без сознания. Миша видел пистолет.

— Оружие появилось из-за Кирилла.

— Пистолет был у тебя до выстрела.

Он отвёл взгляд.

— Я хотел защитить их.

— Ты всё называешь защитой, когда пытаешься контролировать.

Роман наклонился вперёд.

— Ты пришла не для этого разговора.

— Зачем, по-твоему?

— Потому что всё ещё хочешь понять, любил ли я тебя.

Сердце дрогнуло.

Не от надежды.

От точности старой раны.

Он увидел.

Конечно увидел.

— Любил, — сказал Роман. — Возможно, люблю до сих пор.

Я молчала.

— Лера была страстью. Ты — дом.

— Дом, из которого можно уйти и вернуться, когда надоест гостиница?

— Я ошибся.

— Нет. Ошибка происходит один раз. Ты принимал решения каждый день.

— Я думал, что ты простишь.

— Почему?

— Потому что любила.

Вот она.

Чистая правда.

Он считал мою любовь гарантией безнаказанности.

— Я действительно любила, — сказала я. — Поэтому долго уступала. А ты решил, что это моя природа.

— Разве нет?

— Нет. Это был выбор.

— И теперь выбираешь его?

Я знала, о ком речь.

— Артёма?

Челюсть Романа напряглась.

— Он не выдержит твоих детей.

— Не тебе решать.

— У него погибла семья. Он привяжется, потом испугается и уйдёт.

— Может быть.

— И ты готова рисковать?

— Люди всегда рискуют, когда любят.

— Тогда рискни со мной.

Я смотрела на него.

Он действительно верил, что ещё существует дверь назад.

После гостиницы.

После преследования.

После похищения.

В его мире любовь была не доверием, а бесконечным кредитом.

— Нет, — сказала я.

— Ради детей.

— Нет.

— Я признаю часть обвинений. Получу условный срок или домашний арест. Мы уедем, начнём заново.

— Ты уже обсуждал это с адвокатом?

Он промолчал.

Вот зачем встреча.

Не признание.

Сделка.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Ты отказываешься от показаний о принуждении и говоришь, что знала о поездке. Подтверждаешь, что видео было эмоциональным обращением, а не признанием. Твоя мать говорит, что не помнит нападавших. Я компенсирую лечение и переписываю дом на детей.

— А Кирилл и Шатов?

— Они отвечают за насилие.

— Евгений?

— Получит деньги и уедет.

— Валерия?

Лицо Романа стало пустым.

— Она сделала выбор.

— Как и я.

— Подумай.

— Я уже.

— Без меня ты останешься с долгами, съёмной квартирой и мужчиной, который чинит чужие трубы.

Я улыбнулась.

— А с тобой у меня был дом, в котором я не владела даже собственным решением.

— Ты пожалеешь.

Фраза прозвучала привычно.

Но впервые не имела силы.

Я встала.

— Роман.

Он поднял глаза.

— Ты спрашивал, чего я добилась. Я добилась не того, что тебя задержали.

— А чего?

— Того, что мои дети больше не считают твоё слово законом.

Он побледнел.

Я продолжила:

— И я тоже.

Он резко поднялся.

Охрана сразу приблизилась.

— Вера!

Я остановилась у двери.

— Я посажу тебя, — сказала я спокойно. — Не из мести. Не за измену. За то, что ты сделал с детьми и мамой. И каждый документ подпишу своим именем.

— Ты уничтожишь их отца.

— Нет. Я не стану больше защищать тебя от последствий.

Дверь закрылась между нами.

На этот раз он остался внутри.

А я вышла.