Глава 12

Наши дни

Очередной шлагбаум поднялся, едва несущие стражу сарги Дикого завидели мою машину. Все же охрана поселения у него организована беспрецедентно. Три предварительных периметра и сам поселок — по сути крепость, расположенная по всем правилам — со всех сторон окружен речными изгибами, и берег расчищен и выровнен так, что подойти, прикрываясь растительностью или ландшафтом невозможно даже самым опытным и удачливым лазутчикам, не говоря уже о пятиметровой стене с датчиками движения, камерами и активной электрозащитой, срабатывающей при попытке перелезть. Даже у Курта в лучшие годы так не было. Но эти проклятые дворняги могут себе такое позволить — в средствах не ограничены и численности бойцов хватает с лихвой. Дикий наобращал их в достатке, вот только кто бы мне сказал, как ему удается держать всех своих обращенных в узде, чтобы они под первое же полнолуние не вырезали и не перегрызли весь город. Ведь тот десяток километров, что отделяет их поселок от городских окраин — смешное расстояние для озверевшего чудовища, ведомого противоестественной жаждой крови.

Затормозила перед не спешащими распахнуться воротами и прикрыла глаза, застигнутая врасплох воспоминанием.

***

— Почему ты сказала, что у нас не может быть детей? — Рус попытался меня обнять и уронить себе на грудь, но я снова настойчиво прижала его наглые конечности к ложу у него над головой, веля лежать подо мной и хранить неподвижность, однако наглец успел мне мелко отомстить — поймал ртом сосок, прикусил и тут же огладил языком, посылая прямой жаркий импульс мышцам в низу моего живота и, уловив дрожь реакции, заворчал довольно.

— Потому что мы — разные виды в нынешнем исходном состоянии, между которыми невозможно скрещивание.

Я вернулась в убогое жилище Руса уже спустя неделю, в течении которой пыталась разобраться в собственных странных и почти противоестественных для меня, как примы, реакциях на поведение своего человеческого любовника. Объяснить самой себе, какого ломаного клыка мне доставляло удовольствие подчиняться дикой страстности Руса, не удалось. Мальчишка, щенок по меркам моего племени, он и не думал умерять свои собственнические замашки, позволял себе нагло сыпать приказами, за что любой хранимый Луной жестоко бы поплатился изначально. Отказывался часто подчиняться мне во время секса, наоборот подминая под себя, как если бы сам был мощнейшим примом, берущим по праву своей силы рядовую самку, которую возжелал. И при этом, то и дело изливал на меня потоки такого обожания, нежности и запредельного восхищения, что мое сердце трепетало под их напором, заставляя страстно желать возвращаться в его объятия почти каждую ночь весь последний месяц. А за те ночи, когда я не приходила, занятая делами стаи или нарочно сопротивляясь бесящему притяжению, настигала сладкая расплата. Рус набрасывался на меня едва появлялась и брал ожесточенно, на грани грубости, валяя по постели и терзая ласками, мощными вторжениями, будто он был тут высшим хищником, а я его добычей. Я же поражалась своей несуществовавшей прежде покорности и наслаждалась каждой секундой, становясь все более зависимой от необходимости получать это удовольствие. Что же, если обещанное Георгом пресыщение и разочарование придут, то по моим ощущениям еще очень нескоро.

— А попроще? — Рус взбрыкнул подо мной, напоминая насколько он уже твердый и готов к новому заходу, но мне хотелось потянуть момент предвкушения, потираясь о его ствол своей сердцевиной, но не впуская пока.

— Куда уж проще? Пока я — хранимая Луной, а ты — человек, никакое зачатие невозможно.

— Как это исправить?

— Зачем? — наклонилась и обласкала его сосок так же, как делал он с моими, и мой любовник вздрогнул и снова взбрыкнул, застонав.

— О-о-ох, че-е-ерт!… Просто я хочу это знать, княжна моя, — однако упорно вернулся он к нежеланной теме. Вся суть его натуры, кажется, это упрямство, с которым он прет к желанной цели.

— Да никак. Смысла нет. Я не могу перестать быть той, кем рождена.

— Ага, а я, выходит, могу? Вот кстати, давно хотел спросить. Почему я не того… не обращаюсь? Мы же тут иногда такое творим, и царапины и укусы…

На меня будто ведро воды ледяной плеснули, убивая возбуждение, и я дернулась встать, но Рус сцапал меня за запястье, повалил рядом с собой, и я ему это позволила. Опять.

— Я не буду даже говорить на эту тему, — ответила, встретившись с ним взглядом.

Мне нравятся его глаза. Вроде бы серый — самый безжизненный нейтральный цвет, но у него не так. Ртуть, подвижная, изменчивая, темнеет-светлеет, плещется, живет, излучает на меня такую мощь вожделения, что я в нем буквально купаюсь, как в горячем источнике. Но сейчас этот прямой и нахально требующий ответов взгляд начинал злить.

— Да почему, Эрин?

— Потому что ты понятия не имеешь, о чем речь завел.

— Ну ясен пень, не имею, ты ведь мне ни черта рассказывать не хочешь, — фыркнув, он перетек на меня, вынуждая перевернуться на спину и раздвинуть ноги, позволяя достичь почти полного контакта. — Приходишь, пользуешь по-всякому, жестокая ты женщина, и бросаешь потом до следующего раза.

— Недоволен? Хочешь прекратить это мое жестокое использование? Могу уйти с кон…

— Эй! А ну стопэ! Никакого уйти у нас не будет, ясно? Никогда.

Что же, наверное, пора ему четко указать на огромные различия между нами, которые он, похоже, нисколько всерьез не воспринимает. Легко спихнув его с себя, я села и глянула на него сверху вниз, не стесняясь добавить к визуальному давлению и ментальное.

— Никогда — слишком громко сказано, Рус. К сожалению, ты проживешь намного меньше меня и, по моим меркам, очень скоро окажешься… эммм… мягко выражаясь непригодным для того, чем мы занимаемся.

— Ах ты, циничная моя красавица! — И снова мое давление, способное согнуть любого почти моего соплеменника в бараний рог, не возымело никакого действия. Рус, словно не замечая его, потянул меня к себе на грудь и по-хозяйски стиснул обе ягодицы, стоило только поддаться. — Непригодным, значит? Эрин, я с тобой занимаюсь любовью, а для нее нет неподходящего возраста или срока годности.

Что-то острое, пронзительное прозвучавшее в его голосе стерло мою злость, укололо тянущей болью в груди, и с губ сорвалось совсем не то. Сожаление, вместо вербальной отрезвляющей оплеухи.

— И все же, с временем не поспоришь, Рус.

— Почему нет? Детка, если я стану этим самым обращенным, то ведь смогу жить столько же, сколько и ты?

— Ты опять? Мать всех стай, я, и правда, пойду, а ты оставайся тут и выкинь эту дурь про обращение из головы!

— Ни черта! — его глаза полыхнули страстным упрямством, и Рус навалился на меня, хватая за запястья. — Рассказывай все как есть!

— Ты же понимаешь, что не сможешь удержать меня насильно?

— Ага, но буду отчаянно пытаться и, чтобы уйти, тебе меня поломать чуток придется. А поломанный я буду для секса не особенно пригоден.

— Спорное утверждение. Я же могу выбирать где сломать тебя и не затронуть самое ценное для меня.

— Эрин, детка, ну серьезно, разве тебе сложно мне нормально все рассказать и объяснить? Я не тупой, на лету схватываю.

— Вот же ты упертый! Для начала: чтобы запустить процесс трансформации укус должен быть произведен в истинной или же просто в звериной ипостаси. Да, действительно, обращенные живут так же долго, как и мы — хранимые Луной. Но эта жизнь ужасна, пойми! Обращенный становится оборотнем, тем самым чудовищем жутким из ваших легенд и книжек с фильмами. Мало того, что сам процесс обращения — адская боль, что может длиться днями. Так еще и после практически все люди уже не остаются собой. Без жесточайшего ментального контроля от хранимого Луной они на несколько первых лет становятся монстрами, которые желают жрать плоть и упиваться кровью каждое полнолуние, а также, способны заразить тех, кто выживет после их нападений, плодя проблемы как снежный ком. Позже, со временем, разум может возобладать над зверем, и оборотни будут способны жить среди людей без контроля извне. Но это единицы, шансы на такое мизерные.

— Фигня, я везучий, меня ты выбрала, значит, все срастется. Помучаюсь чуток, херня делов, но зато потом…

— Да ты рехнулся, Рус?!

— Нет. Я как раз в своем уме и четко теперь вижу перспективу. Ты меня обратишь, этой силой своей придержишь, пока я в ум приду, и все, потом все супер. Я не постарею раньше тебя, мы никогда не расстанемся, поженимся, или как там это у вас, нарожаем кучу детей и помрем в один день.

— Ты точно ненормальный! Во-первых, я никогда не буду той, кто обратит тебя и обречет на мучения, силы которых ты даже не представляешь…

— Да брось, детка. Жить и знать, что однажды ты кинешь меня доживать свой век без тебя, а сама позволишь коснутся себя кому-то другому — вот где мучение для меня. Меня бомбит адски, понимаешь? Я, нахрен, даже если сдохну, то не смогу упокоиться. Ты моя, Эрин, понимаешь? Я тебя не готов никому отдать, я всеми кишками и костями чую — жить без тебя не буду, не смогу. И если ради того, чтобы мы были вместе, нужно стать зверем, чудищем лесным, чертом, упырем, да срать кем — я стану, а ты мне в этом поможешь, — я больше слушать этот бред не могла, скинула его и вскочила на ноги. — Куда пошла?

— Рус, ты городишь чушь! Стань ты хоть кем — я не смогу быть с тобой навсегда и оставаться твоей. Я рождена в семье примов и соединю однажды свою жизнь только с тем, в ком так же течет кровь примов. И только от такого мужчины рожу потомков. Так заведено с незапамятной древности и останется неизменным, пока хранимые Луной существуют.

— То есть, я для тебя это так — чисто посношаться сладко вариант? Типа временная шлюшка с членом, которую ты реально пользуешь на между ног почесать, пока для тебя нужный королевич сраный не найдется?

— Прекрати все опошлять!

— Я вещи своими именами называю, княжна.

— Я, как и ты, рождена той, кем являюсь, и этого не изменить, Рус. Никто не может.

— Херня! Я и слышать такого не хочу, поняла? Я не подстилка какая-то, чтобы мною пользоваться, а потом кинуть. Я, сука, дышать без тебя не могу, поняла? Ты у меня уже по венам вместо крови, поняла? Я за тобой хоть на тот свет пойду, потому что ты моя. Моя! А если не так, то нахер все! Если у тебя ко мне все вообще не так — проваливай! Да только хрен там оно не так.

— У тебя нет права приказывать мне, — от того, как перехватило необъяснимой болью горло, вышло как-то жалко. — Но как скажешь. Прощай, Рус.

— До свиданья, княжна. Вернешься, когда сама себе признаешься, что не одного меня тут в хлам любовью расколбасило.

Вот такой и была наша первая ссора. И лучше бы было на том все и закончить.

***

Ворота приоткрылись, появился Дикий и пошел к моему авто, моментально поймав мой взгляд своим как в жесткие тиски, отчего мне почудилось, что я приморожена к месту на пути несущегося ко мне каменного обвала, который неизбежно переломает и погребет под собой.

— Дальше только пешком, княжна, — сухо сообщил мне мужчина, резко распахнув дверцу и протянув руку. — Мне и моим соседям не нужны сюрпризы, которые ты можешь привезти в своей тачке.

Я его жест проигнорировала и молча выбралась из-за руля и встала.

— И что же это могло бы быть? — непонимающе глянула на него.

Там, у ворот поместья Курта мне в глаза бросились больше изменения, что появились в его чертах и фигуре, а сейчас же, как назло, нарочно цепляло сознание узнавание когда-то любимых черт. Рус, сейчас он был именно Русом, а не Диким, и никакое напоминание о том, что он предатель и враг, не помогало совсем это игнорировать.

— Да что угодно. И не надо мне говорить, что вы, несмотря ни на что, блюдете свои долбаные древние обычаи и уничтожаете врагов только в истинной форме, исключительно клыками и когтями.

— И не собиралась, — качнула головой, даже не желая задумываться в чем же он меня подозревает. — Я хочу видеть сына.

— Ничего не поменялось, да, Эрин? Ты все та же заносчивая сука-прима, и все должны быть в курсе о твоих хотелках и кидаться их исполнять? — ухмыльнулся Дикий, прерывая наш визуальный контакт и проходясь по моему телу нарочито ощупывающим взглядом. — Ну ничего, придется поучиться тому, что ради того, чтобы получать, нужно сначала заплатить, так или иначе.

Вспышка гнева была мгновенной и яркой, и я не сумела ее обуздать. Да как он, ОН смеет мне говорить такое?! Не из-за потакания ли именно его хотелкам моя жизнь понеслась под откос!

— А ты все тот же человек, каким и был, ведь оскорблять и издеваться над побежденным врагом, вместо того, чтобы быстро его уничтожить, это так по-людски, — процедила сквозь зубы. — Выходит, я здесь сейчас потому что как-то недоплатила тебе за что-то? На мой взгляд, все как раз наоборот. Ты хитростью и притворством умудрился от меня получить то, что ни за какие деньги мира не купишь.

— Здесь и сейчас, княжна, имеет значение только мой взгляд на все. Новый опыт для тебя, верно? Идем!

Рус быстро прошел сквозь приоткрытые ворота, и мне пришлось следовать за ним, входя на территорию их поселения. Взгляду открылась широкая прямая аллея, обсаженная с обеих сторон всевозможными хвойными растениями, распространяющими свой аромат и создающими почти непроницаемую ширму для стоящих чуть поодаль домов разной планировки. Никого из саргов Дикого или членов их семей я не увидела, но то, что в меня впилось множество, отнюдь не дружелюбных, взглядов ощутила кожей и даже позволила себе небольшой импульс своей ментальной силы, чтобы напомнить, на всякий случай, всем скрытым окружающим, что я не безобидная визитерка. Дикий, уловив это, покосился и ухмыльнулся.

— Пока ты со мной, тебе не от кого защищаться, Эрин, — заявил он, продолжая вести вперед.

— Я — прима Курта, так что не защищаюсь, а предупреждаю, — ответом мне стала все та же раздражающая ухмылка. — И все же, когда я смогу убедиться, что с моим сыном все в порядке?

— Когда я сочту это необходимым, — равнодушно пожал широкими плечами Рус, и я заметила нечто мелькнувшее над воротом его рубашки. Похоже краешек тату. Раньше у него была лишь одна, на правом плече. Череп в берете, и на ленте под ним “Никто, кроме нас!”. Была она свидетельством службы в подразделении человеческих войск, называемых ВДВ, чем Рус гордился.

— Если ты не покажешь мне Эрика сейчас же, то я… — дернула головой, запрещая себе смотреть и вспоминать…

Как он выглядел с обнаженным торсом, нависая надо мной и хищно всматриваясь в лицо, медля с желанным вторжением… Сколько раз сама ласкала губами кожу, ловя такой щедрый и честный отклик, в том числе и над его татуировкой… Стоп, Эрин! Не было между нами никогда ничего честного.

— Что, развернешься и уйдешь, как всегда и делала? Ну так, вперед! — Дикий и не подумал остановиться, шел себе дальше, вынуждая следовать за собой. Сволочь, он всегда так делал! — Я свои условия озвучил. Ты остаешься там, где я скажу и сколько пожелаю, и твой щенок живет. Или же давай, уматывай, а я убью и его и всех Курта поголовно.

— За что? — взорвавшись, все же остановилась я. — Моя стая не виновна в убийстве тех твоих саргов.

— Моих друзей и верных бойцов, Эрин, — ухмылка исчезла, как ее и не было, и серые глаза напротив потемнели, вызвав в сознании ассоциацию с грозовыми тучами. — У нас, дворняг, это называется так.

— Неважно, — я сама разорвала затянувший, как трясина, визуальный контакт и двинулась вперед, обогнав на пару секунд Руса. — Я утверждаю, что это не Курта их расстреляли, так что, твоя месть ничем не спровоцирована.

— Утверждаешь это, потому что так сказал засранец Георг? — Рус поравнялся со мной и, через десяток шагов, указал вправо, сворачивая на подъездную дорожку-разрыв в густых, но крайне ухоженных хвойных зарослях. — Или потому что была на месте? Кстати, что ты там делала, Эрин? На том месте, где раньше был тот самый пустырь?

— Ты ведь не ждешь, что я признаюсь в приступе сентиментальности?

— Нет, что ты! Для сентиментальности нужно иметь живое сердце, а у тебя там кусок льда.

— Зато у тебя ведь оно оказалось не только слишком живым, но и весьма вместительным, — снова не выдержав, огрызнулась я, отказываясь помнить ту картину, что застала тогда, когда сама решилась разнести свою жизнь в клочья ради него.

Но мой самозапрет мало чем помогал. За все эти года три сплетенные в сонном изнеможении тела, одно из которых было моим тогдашним возлюбленным, ради которого я была готова пожертвовать всем, а два — незнакомыми человеческими самками и острый запах недавнего секса так и не смогли стереться из моей памяти. — Не вижу смысла развивать эту тему. Главное, что не Курта начали нынешний конфликт, а значит, с нашей стороны не было провокации и агрессии.

— А скажи мне, княжна, веками вы, сраные хранимые Луной, уничтожали обращенных, иногда целыми хуторами и деревнями, спровоцированно? — резко сорвался на раздраженный рык Дикий. — Я не о тех, кто разум потерял и стал реальным чудовищем, а о тех, кто сохранил ум после обращения, но не пожелал оставаться у тебе подобных в пожизненном рабстве, сбежал и жил себе тихо, обзаведясь семьями. Или друг друга вы вырезали подчистую стаями всегда по серьезной причине или просто в силу своей зверской захватнической натуры?

— Спросил тот, кто уничтожил чистокровные стаи едва ли не на всем континенте, — с деланным безразличием ответила ему, хоть тянущая боль и сжала сердце при воспоминании о гибели стаи Рахам. Но, по крайней мере, себя мне упрекать не в чем. Остановить то избиение я никак не могла, вины за смерть хоть одного обращенного или за порабощение воли тоже за собой не знаю. Разве что, на том сто раз клятом пустыре они были, но опять же, не я на них напала, только защищалась, и не мне за это ответ держать. — Мы станем спорить о том, что уже свершилось и останется неизменным в прошлом, или же вернемся к реальности? Покажи мне Эрика.

— Потому что этот щенок — хреново будущее Курта, твое будущее, да, Эрин? — Рус резко развернулся перед крыльцом дома, заставив смотреть себе в лицо. — Кто его отец?

Ты, хоть и нисколько того недостоин.

— Какая тебе разница?

— Желаю знать, кто тот чистокровный ублюдок, которому ты подставилась и позволила себя обрюхатить, кинув ради этого меня, — наклонился Рус к самому моему лицу, так, что каждое слово я не просто услышала — ощутила касанием на своих губах, и вынуждена была затаить собственное дыхание. Он пах все так же, нашими дикими и сладкими поцелуями, моим дурманным безумием, тянущим предвкушением, и знание о свершившемся предательстве, к сожалению, для меня не оскверняло этого убивающе властного над моим сознанием аромата. — Это же и была твоя основная гребаная жизненная миссия — родить нового прима для своей драгоценной стаи, и она была превыше всего.

— Обойдешься без этой информации, Дикий, — не выдержав чрезмерной близости, чуть отстранилась я. — Тебе ли осуждать меня за миссию по жизни. Ты-то тоже проявлял завидное упорство в достижении своей цели. Так хотелось долгой жизни, безумной мощи и вот этого всего, что сумел весьма достоверно изображать безнадежно влюбленного.

— Дура ты, Эрин, — Рус, нахмурившись так, что брови сошлись на переносице, шагнул ко мне и стремительно подхватил на руки. — Тихо, не дергайся!

— Что ты делаешь? — опешила я и от его действия, и от шока, в который повергла мое восприятие вот такая его внезапная новая близость. Я еще не справилась с прошлой, а он взял и свел на нет мои усилия держать дистанцию.

— То, чего, пипец как, хотел уже давненько. Следую одному из людских обычаев, — ответил Рус и, быстро взбежав по крыльцу, толкнул плечом стеклянную дверь, перенес через порог, быстро прошел вглубь дома и поставил на ноги посреди пустой неуютной комнаты с выбитыми окнами. — Добро пожаловать домой, княжна моя.