Глава 10

1987

— Эрин, что с тобой происходит? — Георг перехватил меня неподалеку от границы поместья.

— Я чего ты взял, что со мной что-то происходит? — вздрогнула от неожиданности его появления, хотя он подходил нисколько не прячась и я должна была его услышать издалека. И еще пришлось подавить вспыхнувшее недовольство от того, что он осмелился требовать от меня ответа.

— Брось, Рин, я же знаю тебя всю жизнь. Ты ходишь с каким-то задумчиво отсутствующим видом. Весь совет стаи промолчала, практически огрызаешься на всех, кто обращается к тебе. Почти каждый вечер в одиночку покидаешь территорию стаи, возвращаясь под утро…

— Ты смеешь следить за мной? — мигом оскалилась я.

— Рин, ты чего? Я — хилиарх-сарг Курта, моя прямая обязанность знать кто, куда и как перемещается по нашей земле и уж тем более — пересекает границы! — Георг смотрел на меня уже с настоящим беспокойством. — Что с тобой, Рин? Неужели тот случай с Рахам так … — он запнулся, понимая, что подбор слова тут может нести угрозу для него. — Взбудоражил тебя, что до сих пор не обретешь внутренний покой? Ты же знаешь, что мне ты можешь рассказать все.

К своему стыду как раз о ситуации с Рахам я эти дни не слишком-то вспоминала, точнее — совсем позабыла, занятая совсем другими мятежными мыслями.

— А тебя не беспокоит странность всех обстоятельств того происшествия?

— Нет. Рахам уничтожены, и что бы они там не замышляли – этому не бывать уже. Они прошлое, а Курта не склонны оглядываться, мы всегда смотрим вперед, желая новых побед. — с явным пренебрежением к побежденным ухмыльнулся Георг.

— А если это вообще были не Рахам?

— А кто, Рин? Были в округе только они и мы. Теперь только мы. До территории другой ближайшей стаи — сотни километров. Ни от кого из них не пришло вызовов или возмущений по поводу судьбы Рахам, значит не было у них удаленных союзников. И наши разведчики уже несколько лет не ловили чужих лазутчиков поблизости.

— Не ловили не значит, что их не было. — пробормотала я, хмурясь и возвращаясь к прежним мыслям. Действительно, чего уже думать и рассуждать о тех, кто разгромлен и почти перестал существовать.

— То есть ты каждую ночь рыщешь за пределами нашего поселения в поисках возможной угрозы? — с тревогой заглянул мне в лицо Георг, которого, видимо, осенило, пусть и неправильно. — Одна, Рин?

Я глянула в глаза другу и не нашла в себе сил солгать.

— Нет. Это всего лишь то, что продолжает беспокоить меня, Гера. — осмелилась честно признаться.

— Тогда что?

— Скажи… — поколебавшись, я решилась говорить прямо, это ведь Гера. — Ты ощущал когда-либо влечение настолько сильное, что не мог бы с этим справиться или хотя бы перестать все время думать о… о его причине.

— У меня нет от тебя тайн и, случись со мной такое, ты бы узнала. — пожал друг широкими плечами. — Но я немного не понял. Зачем тебе справляться с этим? Этот самец в паре?

— Нет. — я скривилась от внутреннего дискомфорта, но все же призналась. — Точнее я не знаю этого. Он не Курта.

— Хм… А кто тогда? И как ты с ним…

— Я не хочу об этом говорить! — резко оборвала я его.

— Ну хорошо, хоть и совершенно непонятно, и теперь станет и меня беспокоить. В любом случае, я думаю лучшее лекарство от сильного влечения — поддаться своим желаниям, ведь запреты их только разжигают, особенно кого-то вроде тебя, Рин. Ты будущая прима Курта, любой свободный самец будет счастлив, пожелай ты его приблизить. Неужели предмет твоего интереса против стать твоим партнером?

Снова это вечное — ты прима, Эрин, любой будет счастлив… Но я ведь еще и просто женщина, самка … Вот почему начала думать об этом сейчас? Раньше ведь делить себя между статусом и личностью в голову не приходило.

— Нет. Это я … считаю не слишком адекватным испытывать тягу к нему.

— Да кто же он такой, чтобы тебя мучили такие сомнения? Не человек же… — хохотнувший Гера осекся, нарвавшись на мой взгляд, выдавший с потрохами. — Э-э-м… Да уж… Хотя… Тогда и вовсе нет проблемы, Рин. Люди для нас — быстро приходящие в негодность партнеры. Слишком хрупкие, лишены нашей выносливости и ненасытности и так быстро стареют. Зачем себе что-то запрещать, испытывая проблемы с неутоленным влечением, если достаточно ему поддаться и вскоре утратить естественным путем из-за разочарования. Поверь мне, данное средство работает безотказно.

— У тебя были человеческие партнерши? — удивилась я.

— Рин, да у всех молодых самцов хранимых Луной они бывают! — рассмеялся Георг. — При наших-то аппетитах и стервозности самок своего вида это неизбежно. Никто просто об этом не распространяется, ведь подобные связи мимолетны и редко становятся чем-то запоминающимся. Вот поверь, совсем небольшое время спустя ты тоже с трудом сможешь вспомнить свои нынешние волнения насчет целесообразности связи с человеком.

Я усмехнулась недоверчиво. Что-то сомневаюсь, учитывая дикий трепет, который то и дело накрывал и окутывал меня подобно жаркому плотному одеялу, стоило позволить себе вспомнить о сексе с человеком. Рус. Его имя. Его запах, действовавший на меня подобно дурману весеннего гона. Его взгляд, пугающе голодный и греховный даже для меня, хранимой Луной. Его манера не прикасаться, нет — захватывать собой и для себя, беспардонно, будто не подозревая о возможности получить отказ или вовсе поплатиться жизнью за такую дерзость, хотя был предупрежден. И его свирепое обладание, то как он брал меня, неистово вливая в меня собственное вожделение и дикое удовольствие, как не смог ни разу ни один из моих прежних партнеров, и отчего меня выбросило в пространство наслаждения неизведанной мощи. Да, это было лишь краткое ошеломившее мгновенье, но после него весь мой прошлый секс и удовольствие от него будто выцвели, потеряв и намек на насыщенность и реальность.

Всю последнюю неделю я ничего не могла поделать с собой. День еще как-то переживала, а с наступлением ночи в голове словно начинал звучать тоскливый призывный вой, волочащий к своему источнику как на неразрывном канате. Я обращалась и бегала, бегала, стремясь избавиться от этого притяжения, но неизменно то и дело обнаруживала себя у границы проклятого пустыря. Отказывалась даже смотреть в сторону убогого логова моего случайного спасителя и любовника, но вид одинокой фигуры у окна жег и жег невыносимо мои глаза и разум. Он каждый раз был там. Ждал, как и прокричал в момент моего ухода. Стоял, сидел, смотрел в темноту, будто и не нуждался в пище и отдыхе.

А я бесилась, желая то рвануть к нему и глотку перегрызть за это мучительное, подчиняющее меня, МЕНЯ! притяжение, то в прыжке сбить на пол, обратиться и принять его в себя, сходу рухнув в лютое пламя, что подавляемое гудело внутри.

— А говоришь у тебя нет от меня тайн, — фыркнула и с легким упреком глянула на Георга, уже приняв решение.

— Глупости, Рин, это не тайна, а тема не стоящая внимания всего лишь. — отмахнулся презрительно Гера.

— Ладно, я рада, что поговорила с тобой об этом. — кивнула я ему. — Увидимся ближе к утру или завтра днем.

— Может мне все же стоит сопроводить тебя? — мигом подобрался друг.

— Вот уж нет, еще я к любовнику под охраной не бегала. — отмахнулась я и рванула бегом. — Занимайся своими прямыми обязанностями, Гера.

Конечно я была на все сто уверена, что Георг не посмеет ослушаться меня, но все равно сама не понимая почему хорошенько путала следы и даже оставив накидку у приметного камня, переплыла несколько раз реку по дороге к проклятому пустырю. Но только выбралась на высокий берег, обратилась и встала на две ноги, и понеслась вперед что было сил, позволяя телу делать то, чего требовала взбудораженная душа.

Рус сидел на подоконнике, откинув голову и прикрыв наверняка уставшие просеивать тьму глаза. Я бесшумно запрыгнула к нему, как и в прошлый раз, и тут же нарвалась на его прямой и ничуть не сонный взгляд. Серая ртуть радужек мгновенно полыхнула лютым темным пламенем, Рус вдохнул, радостно вскинувшись, но я тут же закрыла ему рот ладонью.

— Мы ни о чем не будем говорить! — приказала, подкрепив это импульсом своей ментальной силы, однако и тени покорности не засекла в его глазах. Как моя сила примы могла совершенно не работать с ним?

Рус дернул головой, освобождаясь от моей ладони на своих губах и перехватывая за запястье и, без всякого предупреждения, завалился на бок с подоконника внутрь помещения, увлекая за собой. А я подчинилась, я подчинилась, даже и не подумав сгруппироваться при падении. Оказалось, что он перетащил свою лежанку, которую наверняка пришлось чинить после прошлого раза, прямо под окно. Едва мы упали на нее, он опрокинул меня на спину, накатываясь сверху, вклиниваясь между моих ног, вынуждая их широко развести для него, и с хриплым голодным стоном столкнул наши рты в жестком ранящем поцелуе.

Молниеносно забываясь, оглушенная диким ревом освобожденного, так долго сдерживаемого желания, я обняла его, обвивая руками и ногами, желая сразу же в себе. И тут же опомнилась, уронив все конечности и отпуская, испуганно замерев в ожидании крика боли.

— Верни все как было! — прорычал Рус, размыкая наш поцелуй лишь на секунды. — Нахер мне твои поблажки и осторожность не нужны!

И новый поцелуй, еще более жгучий, как будто наказывающий за неверие в его способность выдержать, соленый от крови, разжигающий мою чувственную жажду до неизведанной прежде грани.

— Я тебе кости переломаю, если забудусь, чокнутый! — выдохнула и выгнулась, запрокидывая руки и вцепляясь ими в край лежанки. Уж лучше пусть страдают доски, чем он.

— Заживут! — огрызнулся Рус и прошелся жалящими поцелуями по моей шее и ключицам, а жадными ладонями не лаская — вылепливая, шаря, по моему телу, а я себя под этими отнюдь не нежными касаниями ощущала чем-то пластичным, покорно плавящимся, меняющимся под него, под то, чтобы принять бешеный поток его вожделения и наслаждения.

— Слишком долго! — толкнулась бедрами, усиливая давление его твердой плоти в мой живот и выдохнула уже не слишком соображая о чем я: о том, как медленно восстанавливаются люди или о том, что он медлит, когда так нужен мне внутри.

— Подождешь. Я же ждал. — огрызнулся Рус, и захватил ртом сосок, притер горячим языком к зубам, сжав в пятерне мои вторую грудь.

Жаркий импульс, порожденный им, был таким мощным, что меня выгнуло, естественно снося его с моего тела. Рус плюхнулся на бок рядом, едва не рухнув с лежанки и рассмеялся, хрипло и так искренне ликующе, что и я не смогла не улыбнуться.

— Пипец, ты охеренно сильная! — парень воспользовался моментом для того, чтобы сорвать через голову свою футболку и сдернуть до колен шорты вместе с трусами. Плюхнулся на спину и дернув ногами, отправил остатки одежды в свободный полет и мигом опять на меня навалился. — А внутри так сжимала, что я чуть не рехнулся от кайфа.

— Что-то ты тогда не торопишься повторить удачный опыт. — упрекнула я. — Я хочу тебя!

— А я реально долбанулся на всю голову, а не просто хочу. — хохотнул Рус, накрыл ладонями теперь обе мои груди, сжал, сдвинул и уткнулся в ложбину, мягко толкаясь в мой живот и разжигая все больше. — Но сначала ты мне скажешь свое имя, и пообещаешь, что не сбежишь раньше, чем у меня даже член упасть успеет.

Я окаменела и закипела одновременно от такой его немыслимой дерзости. Диктовать мне условия! Ярость яркой вспышкой обожгла разум, но тело впитывало все новые ласки, желая только больше и больше, остановка была просто немыслима. Не сейчас, ни в коем случае. И похоть легко одолела ярость, желание побороло гордость, а жадное предвкушение — самую суть моей натуры.

— Мое имя — Эрин, нахальный ты человек! — хотела зарычать, но вышло уж скорее мурлыканье. — И я не исчезну, когда все закончиться. Прежде прибью тебя за дерзость.

— Эри-и-ин! — протянул-выдохнул Рус, скользнув по мне чуть ниже и добравшись своими непоцелуями — жадными захватами рта до моего задрожавшего живота. — Это теперь нашей фишкой будет, а, детка?

— Что? — в моей голове пустело-пустело, становилось легче-жарче-ближе-ближе к солнцу с каждым его новым касанием, нещадящим сжатием и оглаживанием ладоней, скольжением языка.

— Ты станешь мне грозить, а у меня от этого окончательно будет башню сворачивать. — пробормотал Рус в кожу на внутренней стороне моего бедра. — Мммм… Девчонок тут не пробовал, но тебя, княжна моя, прямо сожрать хочу, аж трясет всего.

Моим ответом стал только протяжный стон, переродившийся в крик. Неумелый, будто не ведающий о нежности, но немыслимо алчный, он не дарил мне наслаждение — требовал его получать и делиться с ним. И я … подчинилась. И сгорела.