Глава 17

Аделина

Просыпаюсь и сладко потягиваюсь, чувствуя прохладу и пустоту рядом на кровати и поэтому все еще не открывая глаза. Знаю, веду себя как ребенок, но мне страшно увидеть, что на самом деле Макса и нашей безумной ночи не было, что мне всего лишь приснился самый желанный сон на свете. Между ног приятная тяжесть. Было, точно было! Просыпайся, Соня. Макс, наверное, встал пораньше и уже варит кофе, запах которого я пока не чувствую.

Встаю. Утренний воздух бодрит. Пьянит воспоминаниями. Все в этой комнате пропитано нами. Улыбка, как влитая, села и теперь будет моим любимым нарядом. Не слышу Макса, может, на улицу вышел? Быстро принимаю душ, чищу зубы и в полной боевой готовности, точнее, в полотенце на голое тело, иду на встречу судьбоносному признанию, рисуя в голове сначала ошарашенный вид мужа, потом сомневающийся и, наконец, безумно-счастливый.

Кухня не хранит следов его раннего пробуждения. Все осталось таким, как было вчера. Странно. Зову Макса несколько раз. Тишина. Выхожу на улицу, раскрываю полотенце и позволяю солнцу греть своими лучами нагое тело. В тайне надеюсь, что мое приветствие не останется незамеченным для лучшего мужчины на свете. Но все еще не вижу. Ну, отошел куда-то. Стою так еще несколько минут и возвращаюсь в дом. Ищу телефон. Первая мысль. Ого! Я проспала до семи утра! Я же так могу опоздать на подъем отряда. Вторая, одновременно с первой. Сообщение от Макса. Это какой-то сюрприз?

“Срочно улетаю в Москву, вернусь через несколько дней и поговорим. Тебя заберет Михалыч”.

Перечитываю.

Ну, нет, бред какой-то.

Ничего не понимаю.

Еще раз зову Макса, шлепая босыми ногами по холодному полу. Нет его здесь. Потом звоню. Абонент не доступен. Полотенце падает к ногам. Что у него случилось такого важного, что после нашей ночи он так резко уехал? Что-то серьезное? У меня нет обид, но дурной мозг по привычке рисует какие-то страшные ветки вероятности. Запрещаю себе думать о плохом. Одеваюсь. И жду Михалыча на улице.

Дальше все, как в тумане. Возвращаюсь в лагерь. Михалыч ничего не знает, просто возвращает меня в лагерь и кружит вокруг мамы. Забираю Оливку. Ничего не понимающая мама говорит, что к обеду за Кирюшкой приедет Карина. Беру его с нами на зарядку ребят. Пишу Максу, спрашивая, все ли с ним в порядке. Но абонент по-прежнему отключен.

Помимо моей воли внутри начинает дергаться колючее ожидание, пронизывая острой бездушной спицей в разных частях тела, превращая меня в ежика, который еще прошлой ночью был довольным румяным колобком, когда его с пылу-жару достали из печи. Что-то точно случилось. Не мог Макс просто так рвануть в Москву вообще без объяснений. Что?!

Мне остается только ждать. Хорошо, что я в лагере, и дети меня отвлекают от тревожных предчувствий. Смотрю на Кирюшку с Лив, что играют в купальниках у причала в куличики с детьми постарше и надеюсь, нет, не так, отчаянно верю, что наш хэппи энд – вопрос ближайшего времени, что мы не втянемся в очередную тяжбу чувств, драмы и не наломаем новых дров, ведь у нас завален ими весь задний двор прошлого. Настало время топить домашний очаг, собираться у него большой дружной семьей и заниматься высадкой новых деревьев. С детьми, родителями, друзьями.

– Аделина, мать твою! – Оборачиваюсь на резкий крик и вижу бегущую ко мне красавицу-Эми и идущую следом Карину. Встаю с песка, отряхиваю шорты и иду их встречать.

Карина придирчиво и не стесняясь разглядывает меня и равнодушно-скучающе смотрит по сторонам.

– Макс должен был приехать к концу лагеря, как в прошлый раз. Аделина – вы его причина отменить всю работу, нарядиться нянькой и сидеть вытирать сопли своим музыкантам? – Карина не меняется, говорит, что думает, не заботясь о прелюдиях к острым вопросам.

– Не знаю, – жму плечами под утвердительно-веселый взгляд Эми. – Как видишь, он все-таки уехал на работу, еще и в Москву. – Жаль, что Кирюшке придется уехать, он очень подружился с моей дочерью… Нам будет его не хватать.

– Могу вам оставить его, пусть играют, – пожимает плечами Карина, от нее веет холодом к сыну, хоть она и попыталась изобразить улыбку на своем лице.

– Мам! Мам! – С упавшим в пятки сердцем поворачиваюсь на истеричный крик Оливки, надеясь, что его причина всего лишь какой-то жук, имевший неосторожность шлепнуться рядом с моей принцессой. – Киюха упал.

Она подбегает к нам и что-то кричит, показывая на воду, тянет к причалу, а мы втроем, не сговариваясь, начинаем искать Кирюшку на берегу и не видим. Он словно испарился. У меня начинается паника, спрашиваю у ребят, не видели ли они его. Карина в ступоре оглядывается по сторонам. Эми понимает, что что-то не так и начинает бегать по берегу, громко выкрикивая имя малыша и обещая купить ему мороженое. А Лив все тянет на причал, сбивчиво и невнятно говоря что-то про воду для песочной крепости.

Я бегу к причалу. На нем валяется перевернутое синее ведерко дочки. Подбегаю к краю и вижу запрокинутую в воде назад головенку Кирилла. Он бессмысленным взглядом что-то ищет в небе, балансируя в воде и часто хватая ртом воздух. Прыгаю за ним. Слышу визг на берегу. Подхватываю маленькое тельце и выдергиваю его из воды. Кирюшка закатывает глаза и безжизненно молчит. Осторожно кладу его на песок. Он практически не дышит. Рядом падает Карина, отбирая у меня ребенка, и начиная его истерично трясти, от чего он густо закашливается и выплевывает воду. Он плачет. Жмется к матери. Оливка тоже ревет рядом, прыгая ко мне на руки. Еще никогда так не радовалась детским слезам. Плачут – живые.

Даже подумать страшно, чем могло все закончиться, не успей мы на какие-то минуты. Я держусь, чтобы самой не разреветься и не пугать детей, но дается мне это с трудом. Карина рыдает навзрыд, зацеловывая сына и прижимая к себе, как безумная. Эми – в слезах. Ребята столпились рядом. К нам подбегает инструктор и бегло осматривает сына Макса.

– Мама, я хочу спать, – вяло просится Кирилл.

– Конечно, пойдем поспим, сейчас переоденемся и поедем домой, родной. Как я тебя люблю, как люблю! Киря, что ты сказал?! Повтори! Ты хочешь спать? Как ты меня назвал? Мама?! – Карина так бурно эмоционирует, но я не сразу понимаю, почему. Малыш впервые за все время нашего знакомства заговорил. И, судя по реакции его мамы, делает он это не часто. – Ты заговорил, Киря, господи, сынок, ты заговорил!

– Извините, но ребенка нужно осмотреть, ему нельзя сейчас спать. Такое редко бывает, но лучше его осмотреть у медсестры, проверить, не осталась ли в легких вода, – наш инструктор в желтых шортах зовет нас в медпункт, куда Карина идет большими быстрыми шагами с сыном на руках, практически срываясь на бег.

Я держу Оливку и все быстрее накручиваю себя тем, что могло случиться. Сын Макса мог утонуть на наших глазах, когда мы отвлеклись всего на пару минут! Все остальное меркнет перед этим. Недопонимания. Претензии и обиды. Измены. Оскорбления, брошенные в сердцах. Любые ошибки. Жизнь – вот то единственное, что имеет значение. И будущее ребенка, которое могло не наступить.

Спустя пару часов, после обеда, мы с Кариной и ребятишками пошли в мою комнату укладывать детей, потому что Кирюшка отказался уезжать и захотел спать с Оливкой. Это было так странно. Две женщины, которые любили одного мужчину. Две матери. Два ребенка от одного отца. Когда наши гномики уснули, спина к спине, мы облегченно выдохнули и уставшие сели рядом с кроватью на пол, прислонившись друг к другу. Я беззвучно начала плакать, разрешив себе, наконец, это сделать. Карина обняла меня. Так мы и сидели рядом, содрогаясь от бесшумных слез под сопение наших детей.

– Я желала смерти своему ребенку, – отвернувшись от меня и облокотившись о стену прошептала Карина, а у меня перехватило дыхание от слов, которых не должно существовать в природе. Она, наверное, до сих пор в шоке, раз несет такую чушь. Я начала ее успокаивать похлопывающими, поглаживающими движениями.

– Карина, что ты такое говоришь. Вы с Максом замечательные родители, ваш сын удивительный ребенок, – Карина невидящим взглядом впивается в точку перед собой, потом встает и взмахом головы зовет меня выйти из комнаты. Иду за ней. В пустом коридоре у двери мы садимся на лавочку.

– Я не хотела его рожать, когда узнала о беременности. Я не то что его не планировала, я вообще не думала, что такое возможно. В двенадцать, когда у меня пошли месячные, а цикл все никак не устанавливался, мама отвела меня к гинекологу, – я зачем-то беру ее за руку, чувствуя, что ей сейчас нужна поддержка, не дай бог ни одной матери пережить такое. – После осмотра она мне сказала, что у меня недоразвитая матка для моего возраста и что, скорее всего, я не смогу иметь детей. Я пила какие-то гормональные таблетки, от которых только жиром заплыла. Выкидывала их потом в форточку, пока мама не видела. В-общем с мыслью, что у меня не будет детей я как-то давно смирилась.

– Все ошибаются, врачи, к счастью, тоже.

– Мы с Максом должны были пожениться. Мои родители знали, что у меня не будет детей и продали с полной инструкцией по товару Булатовым. Но я любила Макса, поэтому была не против. Так думала, по крайней мере. А потов его жизни появилась Кира, – от ее слов на меня накатывает очередная порция слез, я не хочу слушать ее версию событий, особенно, как они спали после нашей с ним свадьбы.

– Карина, – прерываю ее. – Зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю. Хочу выговориться. Снять груз с души. Я видела, как на тебя смотрел тогда Макс. Может у вас что-то есть? Не хочу, чтобы ты думала, что я могу встать между вами. Выслушай. Поверь, мне самой тяжело все вспоминать. Но я хочу. Говорят, правда освобождает. Вот и проверим.

– Хорошо. Говори. Но ты всегда можешь остановиться, ты не обязана изливать мне душу.

– Теперь понимаю, что он в тебе увидел. Ты чем-то похожа на нее.

– На кого?

– На Киру. Я думаю, ты уже знаешь, – кто это, киваю в ответ , сдерживая себя, чтобы не вырвать свою руку из ее ладони.

– Так вот. Я много зла ей сделала. Дура была. Меня так колбасило от мысли, что меня никто никогда не полюбит, что готова была вешаться на Макса бесконечно. Пока в одну из ночевок у него, когда он уже был с Кирой, – ее голос обрывается, чувствую, как резко прохладно-влажной становится ее рука. Сжимаю ее крепче. – Не настал конец всему.

– Что случилось? – Затаив дыхание, слушаю ее рассказ.

– Я тогда приехала с желанием соблазнить Макса, у нас давно ничего не было. Как Кира появилась. Но я не сдавалась. Надела короткую юбчонку. Кофту прозрачную. Как шлюха нарядилась в-общем, – голос становится сухим и жестким, дерет слух. – Макса долго не было. Мы смотрели кино с Никой. Его отец предложил шампанского. Кто бы отказался? И я не отказалась. Я выпила пару бокалов, не больше. Дико захотела спать, мне уже было не до приставаний к бывшему парню. А потом…

– Карина, может не надо?

– Нет, это важно. Кирилл… Я забеременела им в эту ночь, – сглатываю вязкую слюну, я помню тот момент, Макс тогда приезжал ко мне, сказав, что у него ничего не было с Кариной. Обманывал. – Я плохо помню ее. Обрывками. Я лежала безвольной половой тряпкой, пока его отец трахал меня, говоря, что оценил, как я для него вынарядилась, как я на него пялилась. Он изнасиловал меня, Аделина.

– Что?!

– Отец Макса меня изнасиловал. Я с этим ни к кому не пошла. Я и правда вела себя вызывающе. Спровоцировала его. Он был пьяным… Не говори ничего, – она останавливает мои возражения. Я все еще в шоке от ее исповеди. Кирилл – не сын Макса?! Она обманула его?! – Не нужно жалости. Я сама все знаю. Потом много чего было. Я даже из дома сбегала, но когда узнала, что беременна, чуть с ума не сошла. Гинеколог назвала это чудом. А для меня это было проклятием. Я уже ненавидела этого ребенка. Но врач сказала, что мое решение практически со стопроцентной вероятности лишит меня возможности стать матерью в будущем. Мне было все равно.

– Макс думает, что он отец ребенка? – Не могу не задать этот вопрос.

– Нет, конечно. Я пришла к нему просить деньги на аборт. Хоть ему тогда и не до меня было. Кира погибла. Он умирал на наших глазах, не вылезая с ее могилы. Но мне больше не к кому было идти. Я рассказала ему все, как на духу. Про отца. Про беременность и что не смогу потом родить. Про то, что это я тогда слила их видео с Кирой, что ненавидела их, а теперь каждый день проклинаю себя за то, что сделала. Я жить не хотела, отобрав ее у другого человека. Отец Киры из-за меня умер, увидев то видео. Потом и она сама…

Я слушаю ее и не могу собрать услышанное в кучу. Меня парализует животный страх от того, что она говорит. Я вижу глаза Булатова старшего над своим лицом. Нож. Как он пытается меня изнасиловать. Карина. Этот выродок успел с ней сделать то, что не успел со мной.

– В-общем… Макс денег на аборт не дал. Думала он будет орать. Кидаться на меня. Но он молчал. Долго молчал. А потом сказал, что мы с ним справимся со всем. Макс забрал меня у родителей. Мы стали с ним двумя изгоями. Которых вопреки всякой логике объединил ребенок ненавистного человека. Чудовища. Я этого не хотела. Но Макс решил для себя, для Кири, для всех стать его отцом. Никто об этом не знает. Теперь это знаешь и ты. Я… – Она забирает свою руку и начинает комкать подол платья. – Я убила любовь всей его жизни. А сейчас, когда появилась ты, я так хочу, чтобы он вновь был счастлив. Ты возвращаешь его к жизни, я это вижу. И ты вернула мне моего сына. Меня ему. Я когда увидела его на твоих руках… С закатившимися глазами… Как я могла не любить его, Ада? Как могла желать, чтобы его не было?!

Ты очень сильная, Карина. Ты даже не представляешь, что значат для меня твои слова. Кирюшка, он тебя очень любит, – хочу поддержать ее как мать, а в голове набатом долбят ее слова отдельными звенящими ударами. “Он изнасиловал меня. Узнала, что беременна. Я слила их видео. Макс решил стать его отцом”. В этой колокольной обструкции остается одно глухонемое пятно. И это не дает мне покоя. Оно из безмолвия вот-вот станет одним из самых оглушающих ударов по мозгам. Я не щажу себя. Засовываю голову прямо в колокол, прислоняюсь лбом к его языку. Берусь за ударную конструкцию рукой, отводя ее как можно дальше и задаю последний вопрос, позволяя язычку нестись к противоположной стенке колокола, по пути разложив мне мозги. – Макс, он изменял Кире с тобой, когда они поссорились, в ночь, когда ее похитили, когда ты отправила всем видео.

– Нет.

Краска отливает от лица. Я обхватываю его руками и в ужасе мотаю головой. Все, что я себе напридумывала, каждый пунктик самых ядовитых обвинений, ложь. Я подскакиваю с лавки и не знаю, куда себя девать. Хочется прибить Карину, но она не при чем. Я своими руками подожгла фитиль, ведущий к килограмму тротила и снесла с лица земли пять лет нашей жизни. Пять долгих лет.

– Что бы ты сказала Кире прямо сейчас, если бы она была жива? – Карина поднимает на меня глаза. Меня захлестывает ее боль и раскаяние.

– Я не просила бы прощение, если ты об этом. Такое нельзя простить. Подставила бы обе щеки, чтобы она хлестала, что есть мочи, – я продолжаю стоять, как истукан, а из горла рвется рвотный хохот. Макс где-то далеко, а я собираюсь рассказать о себе своей сопернице, чье чистосердечное стало последним ингредиентом в похлебке моего обвинительного приговора. Мне даже не нужны присяжные заседатели. Правда – вот моя судья. – Как думаешь, Кира бы хлестала? Простила когда-нибудь?

– Бог простит. Хотела бы хлестать, но не стала бы. Сдержалась. Слишком у многих людей ей самой нужно просить прощение.

– Думаешь? – Недоверчиво смотрит.

– Не думаю. Знаю, – вдох-выдох, бессильно закрываю глаза и на вдохе открываю. – Не думала, что захочу сказать это тебе. Потому что прямо сейчас я должна говорить эти слова совсем другому человеку. Не тебе. Я и есть Кира. Вы похоронили другого человека, чье имя я даже не знаю. Я выжила в той аварии. Это лицо – не мое, его собрал по частям заново пластический хирург. Оно прячет Киру внутри меня. Я сбежала из этого города, поклявшись никогда не возвращаться, думая, что мой муж не просто выгнал меня из дома, что он изменил мне с тобой, родил ребенка и забыл меня, как очередное похотливое приключение.

Я поворачиваюсь на крик с другого конца коридора, в котором стоит Эми. Она в считанные секунды преодолевает расстояние между нами. Она все слышала. Я готовлюсь обнять подругу и объясняться, почему так долго молчала. Но ее пощечина отшвыривает меня к стене. Хватаюсь рукой за горящую щеку и смотрю на Эми, из которой извергается ярость и… ненависть.

– Если это правда, если хотя бы одно слово правда, я придушу тебя. У тебя есть три секунды, чтобы сказать, что ты не Кира. Что ты жестоко пошутила. Что это дерьмовый спектакль. Я даже поаплодирую. Ну!

– Я. Кира. Прости, что так долго молчала, – моя лучшая подруга вместо объятий уничтожает меня взглядом и, вижу, сдерживается, чтобы не налететь с кулаками. А потом медленно, с расстановкой, хлопает три раза в ладоши.

– Браво! Ненавижу тебя. Слышишь?! Ненавижу! Я думала, что мы подруги. Но подруги так не поступают, – Боковым зрением вижу, как встает Карина и смотрит на меня. Но весь мой фокус на Эми. Я теряю подругу. Она никогда не простит мне это предательство. – Ты знаешь, сколько я рыдала в подушку, сколько часов протирала задницу у психолога, потому что не вскрыла твое прощальное письмо Максу, чтобы быть честной подругой?! Я винила себя, что не остановила тебя! Что если бы не я, ты могла бы… Скажи, когда я узнала Аду, ты каждый раз потешалась про себя, когда я говорила о Кире?! Никогда тебя не прощу, поняла?!

– Я и не просила прощение, Эми.

– Не смей меня так называть! Эми – это только для своих. Ты в их число не входишь. Видеть тебя не могу, единственное, что мне в тебе нравится, так это твое имя. Подходит. Аделина из ада. Ты и есть ад, – она разворачивается и убегает, оставляя меня медленно умирать от чувств.

Плач Оливки, а потом и Кирюшки выводят меня из оцепенения и молчания между мной и Кариной. Иду в комнату. Как во сне беру дочь на руки. Рядом Кирилл на руках у своей матери. Она кладет руку мне на плечо, слегка сжимая. Поднимаю сухие глаза на нее. Ее глаза истекают слезами за нас двоих. Я накрываю своей ладонью ее руку. Нам не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.

Единственный, кто остается в неведении о чудесном воскрешении Киры Булатовой, это ее муж. И, сдается мне, его реакция будет похлеще ненависти от Эмилии.