Глава 16
Макс
Я был слишком груб? Сделал ей больно? Моя короткометражка на столе не оправдала ее ожиданий? Теперь она жалеет, что изменила мужу?
Встаю с нее, дергаю на себя, беру на руки, попутно смахивая повисшие ниже колен штаны, и несу в спальню. Она утыкается мне носом в плечо, обвивая руками шею, и тихонько продолжает всхлипывать. Не дам ей сбежать от меня и уйти в себя.
Включаю коленом свет и ставлю ее у кровати. Она как тряпичная бездыханная кукла, которая никак не реагирует на происходящее. Пока она не сопротивляется, у меня в голове только один план – не выпускать из спальни, пока не реабилитируюсь и не доставлю ей такие оргазмы, что и думать забудет о других мужиках.
От мыслей о том, как был внутри нее, член снова дергается – дебил, не мог продержаться чуть дольше? Я все понимаю, ты столько лет не был в женщине, что теперь готов извергаться в первые секунды, находясь в самом желанном и потрясающем месте на этой планете?
Начинаю стягивать с нее платье, и когда она остается нагой мое внимание сначала захватывает ее грудь с возбужденными сосками, это отличный сигнал тела, что не все потеряно, а потом я утыкаюсь взглядом на шрам вдоль живота. Что пережила в своей жизни эта девочка? Я ведь совсем ничего о ней не знаю. Догадываюсь, что ей пришлось не сладко. Панические атаки просто так не происходят. Хочу забрать всю ее боль себе, встаю на колени и обхватываю ее руками, прижимаясь губами к шраму, оставившем на ней отметину о чем-то ужасном. Чувствую, как она зарывается пальцами в мои волосы и с силой их то захватывает, то выпускает. Меня аж потряхивает от адреналина в крови.
– Максим, – Ада стонет. Отрываюсь от нее убедиться, что она меня не отталкивает. Пытаюсь найти в ее лице хоть одно доказательство, что она хочет быть здесь, со мной, но натыкаюсь на ее мокрые щеки, подрагивающие губы и затуманенный взгляд. Я ничего, блять, не понимаю! Ее реакция сводит меня с ума. – Мне мало тебя. Хочу тебя. Еще. Где тут у тебя душ? Тебе хватит пять минут перед вторым раундом?
Всего несколько слов – и я из бездны гребаных сомнений возвращаюсь к жизни. Она. Хочет. Меня. Еще. Будет тебе еще! Много. Очень много раз. Персональный дед Мороз Ады Потаповой готов исполнить ее любое желание! Фамилию ей придется сменить. Мыслей о женитьбе у меня нет, но бегать на два члена не позволю.
Набрасываюсь на ее рот с новой силой, сдерживаясь от желания сожрать, искусать ее всю. Тяну в душевую. Включаю напор воды и жду, пока побежит теплая, хотя мне бы в прорубь сейчас нырнуть с головой, потому что я дикий неуправляемый верховой пожар, огненный шторм со скоростью распространения пламени в сто метров в секунду. Грею ее своим телом, проходясь ненасытным ртом по ее ключицам.
– Ада, я не могу от тебя оторваться, – мне реально огромных усилий стоит не вырвать из нее зубами кусок плоти, аж челюсть выламывает, так сильно я ее хочу. А мой восставший из пятилетнего целибата охуевающий в прямом смысле слова член уже в дыбы встал и готов, как она выразилась, ко второму раунду.
– И не надо, – где-то я уже слышал эту фразу. Вспоминаю где. В груди екает, но я гоню эти мысли-воспоминания, незаметно снимаю обручальное кольцо и кладу его на полку зеркала.
Я готов, реально готов отключиться от Киры и подключиться к другому источнику питания, к розетке, чьи отверстия идеально созданы для моего зарядника.
Мы встаем под тропический душ. Жмемся друг к другу, как два сверхмощных магнита. Утыкаюсь своим возбуждением между ее ног и поворачиваю к себе спиной, одной рукой сжимая ее грудь, а другой поглаживая шрам на животе. Слегка отодвигаюсь от нее, чтобы избавиться от остатков спермы.
– Макс, ты что, писаешь мне на ногу? – Она задирает на меня голову, поворачиваясь ко мне, и хохочет.
Блять, это надо так облажаться и попасть струей на ногу Аделине! Отрываю руку от соска, который сжимал и теребил его все это время пальцами, и отвожу провинившийся агрегат подальше, чтобы завершить начатое.
– Это не я, – сдерживаю ответный смешок. – Он совсем обезумел, подставил меня. Обещаю, я с ним разберусь.
– Я сама с ним разберусь, – не успеваю проанализировать смысл сказанного, как она поворачивается ко мне и начинает присаживаться на корточки, нетерпеливо облизывая свои губы. Ход ее мыслей сносит с ног.
Не даю ей прикоснуться к себе и быстро, пока она не передумала, намыливаю член, смываю остатки двух физиологических процессов и слегка отстраняюсь от нее, оставляя ей место для маневров. Она обхватывает его и отправляет меня в нокаут своим языком, присасываясь к нему, глубоко заглатывая и больно прикусывая.
Мне нахер не обосрались виды огня и воды, чтобы смотреть на них вечно. Ее мокрые волосы у моего паха, ошалевшего от радости, ее полуоткрытые глаза и губы, вбирающие в себя всю мою душу с потрохами – вот на что я готов смотреть вечно. И слушать эти чванливые звуки – тоже вечно. Не могу удержаться и совершаю поступательные движения ей навстречу, хватаю в кулак волосы на ее макушке и задавая нам один ритм.
То, что она со мной делает, незаконно, непостижимо, неудержимо привязывает меня к ней стальными канатами похоти и желания обладать ею всецело, не отпускать от себя ни на шаг.
– Кира, блять, – я слышу, что вырывается из моего рта и не верю своим ушам! Какого хрена?!
Аделина не могла это не услышать!
Она замирает.
Она услышала.
Какой бабе понравится, что во время минета ее называют чужим именем, пусть и погибшей жены? Приятного мало!
Твою мать!
Кира, проваливай уже из моей головы! Трясу головой, сбрасывая ненужное наваждение!
Поднимаю застывшую Аду с колен, стараясь не смотреть в глаза, и целую, лишая возможности что-то мне сказать. Тяну в спальню и падаю с ней на кровать, пока она не вздумала взбеситься и послать меня. На всякий случай закрываю ей рот рукой и искупляю свою вину, собирая ртом с каждой клеточки ее тела влагу то ли от душа, то ли от наших непрекращающихся баталий. С шеи. Впадины между ключиц. Правой груди. Прикусываю сосок. Сквозь ладонь рвутся ее стоны. Левой груди. Кручу языком сосок, подергивая губами. Спускаюсь ниже. К животу. Ее кожа такая вкусная, что не могу представить, как можно от нее оторваться. Сосредотачиваюсь на шраме и максимально нежно обхожусь с ним, знакомясь с каждым чертовым стежком, одновременно массируя внутреннюю поверхность бедер, как бы мимолетно касаясь жаждущей меня слизистой между ног.
Не тороплюсь ворваться в нее. Я хочу, чтобы она умоляла меня об этом. И она это делает, кусая в ладонь, припадая к моему рту и сквозь поцелуй вдыхая в него:
– Макс, не могу уже, пожалуйста…
Но я не поддаюсь на ее увещевания. Вместо этого – довожу ее до истерики, когда моя ладонь накрывает все пространство между ног, размазывая соки вверх и вниз. Затем погружаю в нее два пальца, чувствуя тугое кольцо влажных бугорчатых мышц. Они податливо томятся, набухают, трепещут. Устраиваю там ураган, раскачивая ее изнутри. Нахожу нужную точку на карте ее возбуждения, от воздействия на которую она начинает трястись и бороться с моей рукой, хватаясь за нее своими и сжимая в тисках ног. Но я сильнее. Настойчивее. Я здесь не почетный гость. Я – единоличный хозяин. Бескомпромиссный рабовладелец. Властный господин.
От моих движений она извивается и дерет ногтями спину. Рычит и кусается. Моя кошка. Моя.
Дикарка. Сумасшедшая. Беснующаяся. Моя.
Я и сам больше не могу сдерживаться, но для меня сейчас важнее доставить удовольствие Аде. Когда она практически перестает сопротивляться и начинает обмякать под моими пальцами, иду на абордаж и захватываю власть над ее телом окончательно, вторгаясь уже членом, извещая глубокими, тягучими, точными залпами внутри нее о приближении конца.
Внутри нее меня самого начинает трясти и я уже не понимаю, кто управляет этим процессом, я или она. Температура внутри сменяется от жара до холода и обратно. Все датчики температуры пищат от ее критических перепадов. Кусаю губы, чтобы хоть немного продлить наш пожар. Я на пике. Она тоже. Ада взрывается, сжимая меня до боли внутри и падает на подушку без сил, часто дыша. Вытаскиваю член и изливаюсь ей на живот. Размазываю по нему сперму ладонью, помечая не только его, но и ноги, грудь, шею и падаю рядом. Она тянется к моей липкой руке и прижимает к своему лицу, сначала целуя, а потом слизывая остатки семени. Нависаю над этой безумной, убирая руку с лица и целую ее щеки, глаза, нос, волосы, чувствуя во рту соленый привкус. И это не вкус слез, уж себя-то я не обманываю. Это терпкий вкус победы над ее попытками сбежать от меня. Это вкус жизни. Вкус нашего будущего.
Даже на краю земли я отыскал бы тебя, Аделина. В Антарктиде. На дне Марианской впадины. В космическом шаттле, пролетая под звездами. Даже на том свете. И дело не в сексе. Ты засела внутри меня с самой первой встречи и захватила власть на корабле. Кого я обманываю? Это ты моя единоличная хозяйка. Бескомпромиссная рабовладелица. И властная госпожа.
***
– Это было прекрасно, Максим, – нет слов круче для мужика после отменного секса. И Аделина говорит их мне, устраиваясь на моей груди. – Даже лучше, чем я могла представить. А представляла я разное…
Она сильнее прижимает меня к себе руками, а я слегка в шоке от ее признания. Она представлял наш секс? Когда? Как часто? Какие картинки мелькали в ее безумной голове? Хочу поставить галочки “выполнено” напротив каждой!
– Если я скажу, что делал я с тобой в своих мыслях, ты сбежишь, – отвечаю откровенностью на откровенность. Не хочу ее пугать, но я планирую крутить ее вокруг своего члена так, чтобы эта книженция под зашоренным названием “камасутра” начала краснеть и прятать стыдливо буквы.
– Не сбегу. Никуда не сбегу. И… Не знаю, что ты обо мне подумаешь, но я хочу еще…
– Я подумаю, что ты ненасытная, Аделина. И у меня большие планы на твою ненасытность, – видела бы она мое лицо, на котором улыбка растеклась от уха до уха в виде радуги и бабских единорогов.
– Насколько большие, можно уточнить? – Ее чувство юмора возбуждает не меньше ее задницы, которая отпечаталась фотографией в моем мозгу после ее выкрутасов на доске.
– Думаю, минут через десять-двадцать будут настолько большие, насколько это возможно. Расскажешь, откуда у тебя шрам? – Когда я не в Аделине меня постоянно сносит вниманием к нему.
– Не сегодня, Максим. Завтра, обещаю, что завтра, прям с утра, под чашку крепкого кофе все расскажу. Не хочу сегодня драмы. Только тебя. И даже если ты больше уже не сможешь, просто обнимай меня вот так… – Она осыпает легкими поцелуями мою грудь.
– Ты сомневаешься в моих способностях, беглянка? Придется тебя наказать! – Щипаю ее за попку, щекочу под ребрами и растворяюсь в новых эмоциях под ее стрекочущий смех.
Завтра нас ждет разговор не только о драмах из ее прошлого, но и о нашем ближайшем будущем. Я не стану говорить об измене Потапова, это их дело. Но и не дам вернуться к нему, как бы самонадеянно это не звучало.
А пока мы лениво встаем с кровати и плетемся второй раз под душ, который придает нам новые силы, и мы, голожопые, бежим по прохладному деревянному полу на кухню потрошить мои запасы еды.
Эта чертовка быстро меня раскусила с домом, отпираться нет смысла. Я придумал эту историю с ограблением, чтобы добавить перчинки в наше приключение, проверить уровень ее безбашенности, не делая акцент на его главном событии. Что ж, результатами проверки я остался доволен. Более чем.
Мне нравится, что она не стесняется меня, дефилируя голышом с высоко поднятой головой. По-королевски. По-хозяйски. Подначивая меня своими кошачьими движениями. Будто всю жизнь была рядом и это нормально, вот так ходить и любоваться друг другом.
Она откровенно рассматривает меня и словно случайно меня постоянно касается. Как будто проверяет, а не иллюзия ли я, и не может от меня оторваться. Забавная она. Моментами застревает где-то в своем мире, куда пока меня не пускает. Но я буду и там.
Вспоминаю, как приставал к ней в самолете, как чуть с ума не сошел, увидев в Красноярске на вечере памяти тестя, как узнал, чья она жена. У меня нет угрызений совести по поводу Потапова. Он своей изменой развязал мне руки. Я не крал чужого. Я забрал свое.
На третий раунд мы, перекусив и вдоволь навалявшись в кровати, идем медленно, не сговариваясь растягивая удовольствие и смакуя каждую его деталь. Я сижу, облокотившись о спинку кровати. Ада садится на меня сверху и не отрывает от меня горящий взгляд. Тону в ее глазах, как бы банально это не звучало. Черт, я до одури хочу видеть ее в них свое отражение каждый день.
Кладу руки на ее грудь. Она создана под размер моих ладоней. Массирую их, поглаживая от полушарий до плеч. Убираю прилипшую ко лбу челку, но она импульсивно вздрагивает. Еще одна странная реакция. Ада вся состоит из противоречий. Вот она готова вся отдаться нашей страсти, безрассудно, отвязно, и тут же очерчивает границы на теле, закрываясь от меня. Почему ей не нравится эта невинная ласка? Выясню. Хочу знать обо всем, что ее тревожит. Взять ее на руке и вынести из пожара воспоминаний. Она делает вид, что все нормально и отвлекает мое внимание тем, что берет мои руки и вновь кладет их себе на грудь. Призывно покачивая бедрами. Я ж только “за”! Моя кошка требует продолжения банкета? Она его получит!
Пытаюсь завалить ее на спину, но она не дается и крепче обхватывает мой пояс ногами, прижимаясь самым желанным местом к моему довольному и готовому к новым победам другу. Потом просит сидеть и не шевелиться, сбегает в ванну и возвращается с двумя полотенцами, ничего не объясняя и показывая прижатым пальцем ко рту. Ок, ничего не спрашиваю, наблюдая за новой серией наших игр. Она сначала делает наручники из полотенца на моих запястьях, а потом завязывает вторым глаза. Шершавая и не особо приятная ткань дает необычные ощущения. Я не могу Аду ни видеть, ни трогать. Позволяю ей доминировать. И это чертовски заводит.
Моя наездница седлает меня, вводя руками нетерпеливого жеребца в узкое и влажное стойло. Я, блять, лошадиными эпитетами думаю?! Зашибись! Надеюсь, ржать, как конь, губами не начну?! Дергаюсь, когда она начинает сначала тихо покачиваться, но с каждым разом все глубже и быстрее закручивать на мне воронки. Внутри нее так тесно, так горячо, что я остался бы жить в ней. Постепенно она замедляется, я пытаюсь перехватить инициативу, но Ада протестует, отвешивая мне оплеуху. Вот это поворот! Мой жеребец охеревает, бьет копытом землю и дает объездить себя так, как хочется наезднице.
Чувствуя приближение конца, вытаскиваю руки из символической завязки, хватаю ее за бедра, вовремя успевая поднять с члена. Губами нахожу сокровенное истекающее соками место, но и тут она берет вожжи в свои руки, точнее в бедра, и начинает трахать мой рот под наши в унисон протяжные стоны. Порочная. Бесстыдная. Обнаглевшая. Моя.
После наших скачек в голове пустота. Мы не говорим. Но очень громко молчим. Уверен, она, как и я, прокручивает в голове события этой ночи. И единственное, что их омрачает это мой косяк во время ее охеренного минета, когда я назвал ее Кирой. Ни одна женщина не стерпит такого, но моя кошка пока молчит. Ключевое слово “пока”. Я слышу, как она начинает сопеть, забив на душ, и, дождавшись ее крепкого сна решаю устроить ей сюрприз. Сгонять в город за цветами, чтобы ее утро стало особенным. Романтик Макс – это что-то давно забытое, но сильно приятное. Мне хочется дарить радость этой удивительной девушке, чтобы она ни на мгновение не пожалела о своем решении.
***
Аккуратно выбираюсь из-под одеяла. Ищу по всему дому свою одежду. Надеюсь, что успею к ее пробуждению. Гребу со всей силы веслами в лодке. Несусь к машине и еду за самым огромным букетом.
В круглосуточном салоне требую показать мне все свежие цветы, которые продавец еще даже не успела распаковать, отложив это на утро, пока не появился один влюбленный и очень настойчивый покупатель. Тороплю заспанную женщину, обещая щедро оплатить ее прерванный сон. Хватаю канцелярский нож со стола и начинаю ей помогать, разделываясь с пакетами, ведь мне нужно выбрать самые красивые цветы для Ады и очень быстро. В какой-то момент неудачно режу себе руку ножом и это отвлекает нас от сбора букета.
– Наверное шрам останется, вы уж извините, что так получилось, – порез и правда неприятный и кровит так обильно, что напуганной этим происшествием продавцу приходится перебинтовывать мне руку.
– Это мелочи жизни. А вот если у меня не будет букета до пения петухов, и моя девушка проснется, а меня рядом нет, вот это будет проблема.
– Конечно, секунду, сейчас завяжу, – она заканчивает с перевязкой и продолжает тараторить, но я слушаю вполуха. – Да что это, разве шрамы? Вот я однажды такое видела, никогда не забуду. В Москве я тогда на доставке цветов работала. Огроменный букет привожу по нужному адресу на восьмое марта, до сих пор его помню. Так вот, открывает дверь девушка с изуродованным лицом. Все лицо в мелким шрамах, но это были мелочи, как вы говорите. А на лбу у нее, представляете ужасный шрам в виде буквы “ш”. Никогда его не забуду. До сих пор в глазах стоит. Девчонка, увидев мой шок, быстро сняла заколку с челки, спрятала его под волосами и захлопнула дверь перед моим носом. я даже имя ее помню на открытке, так впечатлилась. Вот такие истории бывают.
У меня темнеет в глазах.
Из второй руки падает канцелярский нож, который я, оказывается, до сих пор в ней держал. Невидящим взглядом впиваюсь в эту тетку, сдерживаясь, чтобы не схватить за грудки.
Этого не может быть.
– Имя?!
– Светлана я, – она говорит, как ее зовут, а я чувствую, как немеют мышцы лица, потому что боюсь услышать другое. Невозможное.
– Имя той девушки? Как она выглядела?
– А вам зачем? – Надвигаюсь на нее, готовый вытрясти из нее всю душу, пока не ответит. Она тут же добавляет слово из четырех букв, от которого я перестаю дышать, потому что внутри все цепенеет от невообразимого ужаса. – Кира. Там было написано “Кира, пора расцветать”. Я всегда запоминаю такие необычные случаи.
На деревянных ногах иду к прилавку, наваливаюсь на него и ищу в галерее фотографии, а когда нахожу, тычу ими в лицо продавщице.
– Она?! – Рявкаю так, что испуганно подпрыгивает. Всматривается в снимки. Я же за эти секунды ожидания стою на краю жизни и смерти.
– А она была красивой, – кивает головой. – Это она. Точно она.
– Когда это было, год какой, помнишь? Адрес квартиры? Я заплачу столько, что выкупишь этот салон. – Она называет год и адрес.
В голове взрываются мины, херача осколками по всему телу.
Эту улицу, номера дома и квартиры, что называет мне Светлана, я тоже помню наизусть. Это адрес квартиры, которую моей жене, моей покойной жене, подарил Потапов. Я в такие совпадения не верю.
Набираю Потапова – телефон отключен.
Маму – отключен.
У меня нет времени и желания до них дозваниваться. Потапов молчал пять лет, скрывая от меня мою жену. Пришибу. А пока я несусь в аэропорт, по дороге дозваниваюсь до Зины и, наорав на нее, требую хоть землю жрать, но найти мне ближайший билет до Москвы. Мне везет. Есть билет. Я вылетаю к … Кире.
***
На переднем сиденье охапка цветов. Выбежавшая из магазина продавец успевает кинуть мне ее в салон, и эта благоухающая гора стучится в подсознание не деликатными покашливаниями, а взбучкой за грудки “Ты че творишь, Макс?”, пока я, как одержимый, вдавливаю педаль газа всмятку. Вырубаю в тачке музыку. В голове хватает своего тяжелого хард-рока.
Аделина.
Она в этой ситуации оказывается задвинутой на второй план. И это нихрена не правильно. Знаю, как этот побег будет выглядеть со стороны Аделины. Мне не плевать. Но сейчас нет во мне таких слов, которые объяснят, что со мной творится. Моя жена, которую я похоронил и не отпускал все эти годы, любя до последнего вздоха, жива. И мне надо как можно быстрее приехать в эту гребаную квартиру в Москве и своими глазами увидеть Киру, убедиться, что это не глюк, что она жива. И я не знаю, как я себя поведу. Чего хочу. Все смешивается в голове в тягучий пенистый смузи, уделавший стенки блендера. Все ингредиенты – в кашу. Все мои ориентиры сбиты торпедой новой правды.
Дозваниваюсь до Михалыча, чтобы забрал Аделину с озера, пишу ей сообщение: “Срочно улетаю в Москву, вернусь через несколько дней и поговорим. Тебя заберет Михалыч”. Следом набираю Карину, чтобы решить вопрос с Кирюхой. Потапов так и недоступен. Без его участия не провернуть такую махинацию. И он здесь, скорее всего, тоже игрок подневольный. Всем управляла моя жена. Которой хватило “счастливой жизни” со мной настолько, что она решила похоронить себя для всех, лишь бы избавиться от меня. Потому что я не смог бы добровольно от нее отказаться.
Кира жива.
Сдыхаю, осознавая, что где-то там, за тысячи километров от меня бьется ее сердце. Что она ходит. Дышит. Говорит. За эти годы она никак не дала знать, что жива, безжалостно выкинув меня из своей жизни. Возможно, даже с кем-то счастлива. Судя по смс, приходящим на мой номер, сменившимся с пожирающей ненависти на равнодушно-отпускающее “живи без меня”. Зачем она их отправляла несколько лет?! На осиное гнездо вопросов нет ответов, я обмазываю рожу медом Аделины и засовываю липко-сладкое лицо в самый его центр.
Аэропорт. Едва успеваю на рейс.
Москва. Такси до адреса, который бегущей строкой выжигает и плавит мозги.
Стою у двери в квартиру Киры. Смотрю на нее поплывшим взглядом. Руки трясутся. Собираю их в кулак и стучусь в дверь. Тишина. Долблю еще. И еще. Начинаю орать: “Кира, открой”. На шум выходит бабуля-соседка и грозится вызвать ментов. Что-то несу ей, спрашивая про девушку, живущую в этой квартире.
Ответ бабули доходит не сразу. Слова отказываются фиксироваться заложенным в них смыслом, распадаясь на пляшущие буквы и нечленораздельные дребезжащие звуки. Но если собрать этот распоясавшийся алфавит в предложения, то они не только подтверждают, что моя жена жива, но и добавляют шокирующие подробности.
Несколько лет назад здесь, действительно, жила девушка с описанными шрамами и да, на моих фотографиях ее узнать сложно, но это она. Нелюдимая, она практически не выходила из квартиры. К ней приходил только Потапов, его по фото бабуля узнала сразу. Девушка съехала перед… родами… и больше не появлялась.
Кира.
Была.
Беременна.
Она не просто потеряла все, выжив после пыток и изнасилования. Она забеременела от моего отца и это стало последней каплей в нашей истории. Вот настоящая причина, по которой она окончательно отказалась от меня.
Все встает в съедобную смысловую цепочку, от ужаса которой в желудке несварение и жжет, разъедая пищевод. Я начинаю кашлять, захлебываясь кислой горечью в глотке. Держусь за стенку, потому что ноги не держат.