Глава 19

Макс

Прилетев, я больше не пытался дозвониться до Потапова. Я знаю свою правду. Даже если я сошел с ума. Я еду к своей любимой женщине, кем бы она не была. Я еду к своей дочери, чьей бы она не была. Они мои. Всегда были. И всегда будут.

По дороге заезжаю домой и звоню Наталье Андреевне. Она сразу берет трубку.

– Я знаю, кто такая Аделина. Где она? – Хриплю, не узнавая свой голос.

– Здесь, в лагере, – она не спрашивает, о чем я. Она знает.

Кладу трубку.

Не сбежит.

На спидометре стрелка заваливается на правый бок. От ветра срывает скальп. Лицо разрывает. Но мне плевать. В этом мире для меня имеет значение только одно. Жива.

Останавливаю машину, оказавшись в густом пыльном облаке. Чувствую скрип песка на губах, зубах. Вытираю рот, сплевывая грязь и жадно глотая воду из завалявшейся бутылки под засохшими цветами на переднем сиденье.

Вижу Оливку с Натальей Андреевной. Малышка бежит ко мне, пока ее бабушка пытается увеличить скорость колес на своей коляске. Я полюбил ее с первого взгляда в самолете, как только увидел. Вдыхаю запах ее кудряшек, не разбирая слова в ее верещании. Как я сразу не увидел в ней ее мать? Она же вылитая Кира. Наталья Андреевна боится смотреть на меня. Глаза опухшие от слез.

– Где она?

– В танцевальном зале. Она снова танцует, Максим.

– Вы ей сказали? Она знает?

– Нет. Но она ждет тебя. Максим, пожалуйста, – не даю ей договорить. Это только наше с ней дело. Советчики нам не нужны.

Нежно целую щеки Лив и говорю, что скоро вернусь, обещая вместе искупаться, а потом поехать за подарками. Она хлопает в ладоши и, радостная, тянет бабушку к озеру.

Чем ближе подхожу к танцевальному залу, тем сильнее клокочет сердце. Тем тяжелее каждый шаг. Тем острее все режет в горле. Захожу. Она спиной ко мне показывает детям сложное движение. Она крутится на одной ноге и застывает при виде меня. Кровь отливает от ее лица. Тысячи оттенков чувств пробегают по нему. Как я мог не видеть, что она Кира? Моя Кира!

Она распускает детей и остается стоять на месте. Смотрим друг на друга, тяжело дыша.

– Каждый день, стоя у твоей могилы, я убеждал себя, что это конец. Что тебя больше нет. Знаешь, я так и не принял это. Для меня ты всегда была жива, – она вздрагивает, жалобно заскулив, как от удара хлыстом. Надвигаюсь на нее. Она упирается спиной в зеркало, а потом руками в мою грудь. Пытается отодвинуть меня, спрятаться, бегает глазами по залу, но бежать некуда. Отодвигаю волосы с родного лица, освобождая от них лоб, видя его впервые так четко, так ясно. Подушечками пальцев ощупываю тончайшие невидимые следы от шрамов. – Глупая, ты думала, я смогу жить без тебя? Кира, пять лет! Пять гребаных лет!

Она всхипывает и на какую-то секунду мне хочется ее ударить. Наотмашь. За украденные годы нашей жизни. И следом биться головой о зеркала сзади нее. Причинить себе такую физическую боль, чтобы вытащить застывший в недрах тела ор. Только сейчас меня в полной мере настигает осознание, что мы натворили. Но эти глаза с застывшими в них слезами раскаяния, они вырывают меня из пекла, выбрасывают белый флаг надежды и огнетушителями усмиряют пламя боли.

– Макс… – Пальцы, упирающиеся в мои плечи, начинают сминать их вместе с тканью футболки. А потом она прячет свое лицо у меня на груди и начинает рыдать. Громко, протяжно. Воет по-волчьи. Содрогается. Я прижимаю ее к себе, забираю всю ее боль, впечатываясь в нее всем телом, сливаясь в одно неделимое целое. – Макс, прости. Я хотела все рассказать, признаться, но ты уехал…Оливка, она…

– Она моя, – рычу в ответ, заглушая страшное признание. Не хочу, чтобы она произносила поганое имя, переживая снова тот ужас, и кидая страшные слова мне в лицо. – Клянусь, я никогда не произнесу имя ее биологического отца и всегда буду считать ее своей.

Кира отстраняется от меня, заглядывая в мое лицо и произносит слова, которые я не хочу слышать, вопрос, на который я не хочу отвечать вслух, оскверняя этот момент.

– Какого биологического отца?!

– Моего отца. Это ведь его дочь? Ильдара Тимуровича Булатова? – Если она хочет разрушить последние тайны между нами, что ж, мы вместе, рука об руку, сделаем это.

– Она твоя. Твоя дочь, Максим. Твой отец… Он не успел… Оливка… Она твоя. У меня никогда никого не было, кроме тебя, – Мои руки падают, и я начинаю пятиться от нее. Но Кира обхватывает мое лицо руками и повторяет эти два слова снова и снова, оставляя только их внутри моего сознания “ОНА ТВОЯ”.

Разве может быть правдой то, о чем я так отчаянно мечтал, чувствуя необъяснимую связь с Аделиной, с ее дочкой, с этим белокурым кудрявым ангелом, что я хотел выкрасть у Потапова? Она… Моя?!

– Прости, прости меня, – Кира вытаскивает меня из оцепенения своими губами, осыпая ими все лицо, шею, тело сквозь одежду. Но я по-прежнему глохну, собираю себя по кускам. – Я думала так будет лучше, а когда узнала, что беременна, хотела рассказать правду, что жива, что у нас будет ребенок, но узнала о Карине и вашем ребенке… И закрыла окончательно эту дверь. Я так ненавидела тебя, потому что любить было невыносимо. Прости меня… Умоляю, ответь же что-нибудь.

– Оливка… Она моя? – Дочь. У меня есть дочь. Наша дочь. Как такое возможно? Но я верю Рапунцель. Где-то глубоко внутри, я знал это. Не могло быть иначе. На слове “дочь”, которое теперь я воспринимаю как самое прекрасное слово в мире, тело наполняется легкостью, становится невесомым. Я окончательно избавляюсь от оков прошлого. – Я мечтал, чтобы она была моей дочерью, увидев тебя в самолете. Не зная, кто ты. Рапунцель… Я держал свою дочь на руках… Я видел ее первые шаги…

– Ты видел ее раньше… – Что такое она несет?! Чего еще я не знаю?!

– Когда?!

– Тогда в роддоме, ты был с Кариной и Кирюшкой. Я пришла на осмотр перед родами и услышала твой голос, – она начинает всхлипывать с новой силой, а потом начинает хохотать, как безумная. – Я пыталась сбежать, боялась, что ты узнаешь меня, я ведь сделала пластику только после рождения Оливки… Я упала, а ты поднял меня. От стресса у меня отошли воды. Ты не видел ее рождения. Но ты был рядом в тот день… За несколько часов до ее рождения.

Теперь из меня вырывается истеричный смех. Вот и скажи мне кто, что судьбы не существует! Кира смотрит на меня выжидающе, боязливо, вжимая голову в плечи и не понимая, чего от меня ожидать. Она не знает главного. Я видел свою дочь. ВИДЕЛ.

– Я столько раз вспоминал эту беременную. Она не выходила у меня из головы, – я достаю телефон и ищу фотографии, которые сделал в родильном отделении сквозь стекло стерильной комнаты, в которую меня не пустили. Показываю снимки Кире, которая, не моргая, смотрит то на них, то на меня. – Я был там, в родильном отделении. Искал странную беременную, хотел убедиться, что с ней все в порядке. Спрашивал у врачей, как прошли роды. Не знаю, зачем, но попросил дать посмотреть на ребенка. Я смотрел на новорожденную малышку и шептал “ангел”. Это же абсурд хранить фото чужого ребенка. Сколько раз я хотел их удалить. Меня непреодолимо тянуло к этой девушке. К ее ребенку. Как бы странно это ни было. И я видел свою дочь спустя несколько часов после ее рождения. Меня ты смогла вышвырнуть из своей жизни. Но себя из моей нет. Что же мы натворили, Кира?!

***

Кира

– Ты меня теперь ненавидишь, да? Не хочешь знать? Я пойму, если это так, – я устраиваю бомбардировку вопросами, потому что не могу разгадать его эмоции, застывшие на лице. Внутри поселяется дичайший страх, что он, узнав об Оливке, не сможет меня простить. – Нет, не пойму! Не хочу понимать! Мы столько пережили! И если ты до сих пор любишь Киру… Или Аделину… Я буду любой для тебя… Кем захочешь… Что будет с нами дальше? Тебе нужно время подумать обо всем?

Он облокачивается руками о зеркала позади меня и слегка отстраняется, увеличивая расстояние между нами. Пристально всматривается в мое лицо. Словно впервые видит его, сопоставляя данные о двух девушках, пометивших собой его жизнь. Но не отвечает на мои вопросы.

– Я вчера подала документы на смену имени! – Бросаю ему еще один аргумент, отчаянно цепляясь им за его чувства, которые он прячет от меня. Еще пару минут назад он говорил о “нас”, а сейчас становится таким отрешенным, задумчивым, что я готова распластаться у его ног и не вставать, объявив забастовку-голодовку, что угодно, пока он снова не посмотрит на меня с горящими от любви глазами. – Я больше не буду Аделиной! Я снова стану Кирой, Макс. Да не молчи же ты!

Начинаю колотить кулаками по его груди, потому что нет сил выдерживать его молчание.

– Ты поторопилась с именем, Аделина, – он ведет рукой по моей голове и, спускаясь к основанию шеи, сжимает мои волосы в кулак так, что у лба натягивается кожа. Мне немного больно. Но это приятная боль. Я позволяю ему тянуть волосы назад, не сопротивляясь и поднимая подбородок вверх, открывая доступ к губам, которые изнемогают от желания насытиться им.

– Почему, – проговариваю еле слышно.

– Потому что одного имени мало. Пора вернуть твою настоящую фамилию, – отказываюсь слышать в его словах двусмысленность, которую можно перевести по-разному. Мне нужна конкретика. От выбора фамилии, я так понимаю, зависит его решение по нам.

– Дружинину? – Затаив дыхание, жду ответ.

– Булатову, – нервно сглатываю и начинаю трястись всем телом от зашкаливающих эмоций. Булатову? Значит он меня все еще любит? Макс придвигается ближе к моему лицу, как хищник, который готовится к прыжку. И я к нему готова. Я хочу стать его добычей. Пожизненно. Безлимитно. Безвозвратно. – Ты Булатова, Кира. И всегда ею будешь.

И в следующее мгновение он окончательно ставит точку, впиваясь в меня ртом. Максим Булатов целует свою Киру Булатову, разбивая оголодавшими губами, подчиняющим языком, кусающими зубами остатки моих сомнений. Вложив в свой поцелуй всю силу своей безумной, всепоглощающей любви.

Грубо. Наказывающе. Плотоядно. Срываясь с цепи всех наших демонов лжи и ошибок. Оставаясь собой. Лучшим мужчиной на земле. Моим бесстрашным, сильным вожаком-волком. Что готов выгрызть свое у каждого, кто встанет на его пути. Защищать свою стаю до победного. Не натягивая на себя маску пушистого зайки. Нет. Он волк. Дикий. Необузданный. Разящий. Он мой волк. Мой. И в этой вселенной и в любой другой нет больше силы, способной нас разлучить.

– Я привез тебе подарок, Кира Булатова, – он отрывается от меня, а я хочу кричать, визжать, прыгать на месте от ликования, а потом извиваться под ним во всех мыслимых и немыслимых вариациях тела. – Он давно тебя ждал.

Макс достает что-то из кармана джинсов, от чего у меня гулко ухает внутри. Я знаю, точнее так, догадываюсь, что спрятано в его кулаке. Он раскрывает ладонь и, не спрашивая моего согласия, надевает на безымянный палец правой руки кольцо с аккуратным камнем, сверкающим при свете софитов в танцевальном зале. Оно идеально подходит мне по размеру, словно создано по точным меркам. От этого момента стук сердца становится одним большим протяжным гулом, отдающим в каждой клеточке ощущением, осознанием, принятием счастья. Это слово какое-то диетическое. И не может в полной мере отразить происходящего у меня внутри. Я тянусь к щеке Макса правой рукой, все еще не веря в реальность происходящего. Если это сон, то я отказываюсь просыпаться.

Мы не половинки друг друга.

Мы оба целые.

Но эти два целых становятся чем-то больше, когда они добровольно сдаются чувствам и снимают короны своего “эго” и готовы быть по-настоящему ВМЕСТЕ. Разделить друг с другом все, до последнего вздоха.

– Я согласна, – зачем-то говорю это вслух, вызывая легкую улыбку на губах Макса, которые так и тянет целовать еще и еще.

– Ты сказала “да” пять лет назад. Как ты говоришь? Всегда можно передумать? Не в этом случае. Ты всегда была, есть и будешь Булатовой, – согласно киваю и оборачиваюсь на шум сзади, оставаясь в объятиях мужа, и вижу Оливку.

Она вбегает в зал и на какое-то мгновение нерешительно застывает при виде нас. Я поворачиваюсь всем телом к ней, чувствуя спиной жар от прилипшего ко мне Макса. Беру его за руку, ободряюще сжимая.

– Оливка, – вырывается у Макса, разливаясь по мне терпким какао со вкусом розового перца и кардамона. Шмыгаю носом. Хочу что-то сказать дочери, но рот отказывается говорить. Мы одновременно присаживаемся и тянем руки к нашей малышке, которая задумчиво нас рассматривает и что-то обдумывает в своей голове. – Беги же к нам.

Ей не требуется повторное приглашение.

Она бросается в наши объятия. Макс сжимает нас обеих, от чего Лив хихикает и визжит.

– Ты плачешь? – Удивленно спрашивает Лив у Максима, и я замечаю две влажные дорожки на его щеках.

– Плачу, малышка, – он смотрит на дочь с таким обожанием, что мой подбородок предательски дрожит, говоря громче сдерживаемых слез.

– Разве волки плачут?

– Только когда счастливы. Когда рядом их волчица и когда держат на руках своего любимого волчонка… – Лив внимательно смотрит на Макса, потом на его руку с волчьей татуировкой. Вижу, как она анализирует сказанное, а мое сердце из мышечного органа становится теплой лужицей с соленым привкусом. Уголки губ дочки вздрагивают в робкой улыбке.

– Ты хочешь быть моим папой?

– Я и есть твой папа, малышка. И я тебя так сильно люблю, – он зарывается в ее кудряшки и замирает, прижимая к себе. Его плечи дрожат. Как и мои.

Мой сильный, жесткий, бесстрашный волк, что когда-то обманчиво пугал меня своими острыми клыками, вернул себе свою стаю.

***

С кольцом на пальце и ванильной посыпкой на оттаявшем сердце наблюдаю с берега за двумя Булатовыми, отцом и дочерью. Они хлюпаются в озере, как ненормальные, не обращая внимания на ледяную воду. У обоих синие губы, зубы стучат, кровь играет по телу, но они упорно отказываются выходить из воды. Моржи! Чокнутые! Мои.

– Макс, она задубела уже, простынет! И ей пора спать! – Только эти доводы приводят новоиспеченного отца в чувство.

Он не отвечает мне. С момента наших признаний и сцены с Оливкой, он все свое внимание посвящает ей. И только ради этой юной леди я готова отойти на второй план.

На ночной сон Лив едет на широких плечах Макса, размахивая полотенцем, как шашкой. Я не могу оторваться от вида на его спину, крепкие ягодицы в купальных шортах, от черных рисунков, поселившихся на его теле, но для порядка ворчу, чтобы моя рыбка срочно вытиралась. Они делают вид, что не слышат меня, и продолжают вести свою игру, в которую меня не берут. И пусть! Смеюсь. Наблюдаю за ними и хочу навсегда запомнить этот момент. И многие другие. У нас вся жизнь впереди.

Мне приходится уйти к ребятам из отряда, проверить, что все готовы к отбою, а когда я возвращаюсь к своей комнате, беспокоясь, как бы малышка не уснула в мокрых трусиках, вижу, что они сохнут на бельевой веревке на улице. От таких простых деталей его отцовства меня бросает в дрожь. И она усиливается, когда я вижу, как эти двое спят в обнимку под одним одеялом, забыв выключить лампу на прикроватной тумбочке. Между ними – медвежонок Лив. Куда без него. Рядом с кроватью на полу – наша любимая книжка про свинку-балеринку. В комнате так пахнет счастьем, что меня распирает изнутри. Этот запах ни с чем не перепутаешь. Я так и стою, засмотревшись на них, пока Макс с закрытыми глазами, не заставляет меня вздрогнуть от своего шепота.

– Так и будешь подсматривать? Или присоединишься?

Подхожу на цыпочках. Сажусь на пол у кровати. Целую Макса в плечо и льну к нему всем телом. Он показывает жестом на противоположный край кровати. Послушно иду к ним на узкую для нас троих кровать.

Макс лежит в свежей футболке. Из-под одеяла торчат сухие шорты. Когда он успел переодеться? Я же решаю сделать вид, что мне жарко и скидываю с себя всю одежду, оставаясь в нижнем белье. Ловлю его возбужденный взгляд с хитринкой. Многообещающий. Пожароопасный. Будоражащий кровь. Мне жарко, но я забираюсь к ним под одеяло. Лив лежит между нами, прижимаясь к отцу. Я обнимаю их обоих. Макс следует моему примеру и кладет руку поверх Лив мне на спину, слегка поглаживая ее пальцами.

– Я. Тебя. Люблю.

Наконец-то я могу сказать ему в открытую то, что чувствую. Его взгляд темнеет.

– Врешь.

Знаю, что так легко выбросить из памяти годы страданий он вряд ли сможет, но я готова и к этому.

Малышка начинает недовольно морщиться и шевелиться. Нам приходится затаиться. Нам так много нужно друг другу сказать. За многое попросить прощение.

– Ты можешь идти, я посплю с ней.

Отрицательно кивает из стороны в сторону головой.

– У меня есть дочь, – вижу, что он до сих пор переваривает эту новость.

– И сын, – добавляю я.

Он на мгновение застывает.

– И сын, – повторяет Макс, не отказываясь от статуса отца для своего брата.

Мой благородный мужчина или не готов пока рассказать мне правду о Кирюшке, или не планирует и вовсе. В этом весь Макс. Он мало говорит. Но много делает. И каждый его поступок громче любых обещаний, признаний, извинений. Но я не хочу оставлять между нами ни одну тайну.

– Я знаю, кто его отец. Мне рассказала Карина. Мне так жаль, что все так произошло, – слегка поднятая бровь выдает его удивление от услышанного. – Больше никаких тайн.

– Никаких тайн.

Макс выбирается из-под одеяла, когда Оливка перестает реагировать на наш шепот, подает мне руку и помогает встать. Я жду, что он начнет меня обнимать, целовать, но вместо этого он зачем-то берет телефон и набирает мой номер, сам же отвечая на свой звонок. Наблюдаю за его манипуляциями, ничего не понимая.

– Радионяня, – он показывает на телефон и тянет из комнаты, только тогда я соображаю, что он что-то замыслил и сделать это хочет не в одной комнате с ребенком. Включенная громкая связь оповестит нас, если ребенок проснется.

Мой муж гений. Я так долго называла дядю Женю мужем, что сакральное значение этого слова потеряло первоначальный смысл. И сейчас он наполняется с новой силой.

Одеваюсь. И мы молча идем в спальню к Максу, держась за руки. Между нами хоть и был секс, но сейчас меня обуревает смятение, как в первый раз. Это странно. Ладонь влажная, хочу вырвать ее из руки Макса, но он лишь крепче ее сжимает, чувствуя мое волнение. Я запинаюсь на ровном месте. Тело впадает в ступор и становится ватным.

В комнате Макс не выключает свет. Задергивает шторы. И поворачивается ко мне. Он надвигается на меня огромной, всепоглощающей массой. Под его взглядом плавлюсь и рассыпаюсь на части. Позволяю себя раздеть. Стою перед ним обнаженной, замирая от того, что он собирается со мной сделать.

Он не набрасывается на меня, как я того ожидаю, а внимательно исследует руками, как доктор широкого профиля, ощупывая тело мягкими невесомыми прикосновениями.

Ласкает сначала виски и щеки, и от этих простых движений я уже возбуждаюсь, чувствуя, как скапливается жар внизу живота. Вижу, как его тянет прикоснуться ко лбу, но он словно не решается. Беру его руки в свои и кладу их на место, где уже не видно шрама, но мы оба помним его.

От прикосновения ко лбу вздрагиваем оба.

Макс снимает с моих волос резинку, расправляя их по плечам и спине, поднимает резинку к моим глазам, а потом разворачивает меня к себе спиной и заводит за нее мои руки. Надевает резинку на запястья рук, как наручники, показывая, кто тут будет главным. Поворачивает к себе. Ловлю его взгляд на моей груди и рапирах-сосках. Но он спускается к ним только после “осмотра” шеи и ключиц, заставляя меня подрагивать в ожидании продолжения.

Проводя плавные круги по налившейся груди, он на ней не задерживается, а спускается к шраму на животе и встает на колени, оставаясь полностью одетым. Он исследует его сначала руками, затем губами, попутно гладя меня по ягодицам, слегка касаясь пространства между ног. Целует низ живота и обрывает начатое. Я начинаю семенить ногами и протестовать, когда он встает и отстраняется от меня, чтобы рассмотреть в полной мере.

– Так не пойдет, Макс, – освобождаюсь от резинки-наручников и начинаю снимать с него футболку.

– Муж, – поправляет он меня.

– Муж, – покорно вторю его словам эхом.

– Жена, моя жена, – он берет мое лицо в ладони. Его нежность обезоруживает мой напор и желание вобрать его в себя прямой сейчас. – Ты вернулась за мной, как и обещала в своих смс. Ты отправляла их, думая, что я смогу когда-нибудь забыть тебя?! Глупышка-Рапунцель, я никогда тебя не забывал.