Глава 4

Макс

Черт!

Твою мать!

Какого сраного хрена она не могла даже уехать так, чтобы не маячить передо мной как красная тряпка перед быком?!

– Моя машинка сломалась. Такси ждать долго. До Демьяна не могу дозвониться. Макс, умоляю, подбрось до аэропорта, хочу проводить Аделину, – мне позвонила Эми, и я не смог ей отказать, отказываясь признаться в правде. Я не смог отказать СЕБЕ увидеть ЕЕ. В последний раз. Так будет лучше для всех. Это безумие нужно остановить, иначе я наворочу дел.

Сжимая до боли руль, я ехал за подругой и сдерживался, чтобы не херачить по нему со всей силы кулаком. Бешеный Макс за эти два дня стал чемпионом по сдерживанию.

Первый раз, когда лишился дара речи, увидев бегущую в туалет Аделину на дне памяти Кириного отца. Мне померещилось?! А если нет, то что она здесь делала? Как бы там ни было, я не верил в такие случайности.

Второй раз, когда караулил ее у двери и обдумывал десятки фраз, которые нужно сказать, чтобы она не сбежала от меня вновь, напуганная моим напором. Она вышла заплаканная, но, как всегда, со вздернутым носом, стремящимся к звездам. Мне бы спросить, что случилось, кто ее обидел, но меня так трясло от адреналина и возбуждения одновременно, что еще немного, и я сорвал бы с нее строгий деловой костюм вместе с галстуком прямо тут и как следует размазал бы ее красную помаду по всему лицу.

Третий. “Мой муж Евгений Потапов. Оливка его дочь. Чья же еще?” Такого удара под дых я не ожидал. Насмешка судьбы, не иначе. Я забил бы большой и толстый болт на любого мужика, но не на крестного отца Киры. Почему первая после похорон девушка, взволновавшая меня и заставившая почувствовать себя живым, была ЕГО женой?

Как бы меня не тянуло к этой истеричке, я не мог перешагнуть через память о Кире и важного для нее человека, который был с ней в последние минуты ее жизни. Это стало бы еще одним предательством по отношению к моей девочке. Я знал, что она смотрела на меня с небес и такой поворот событий ее явно бы не устроил.

Мое наваждение таинственной Аделиной было запретным плодом, который я мог бы съесть, требуя добавки снова и снова, пока не насытился бы им. Но, как бы голоден я не был, мне пришлось отодвинуть это истекающее самыми аппетитными соками блюдо в сторону. Я не мог подвести Киру еще раз.

Четвертый. На кладбище, когда застал эту пигалицу на могиле жены. Ей, блять, здесь не место! Я чувствовал себя конченым отморозком, в земле лежала девушка, которую я любил больше жизни, но погубил. А рядом стояла другая, которую я хотел, как безумный.

Я ведь тогда на Мальдивах рыскал по островам архипелага в поисках брюнетки с кудрявой малышкой-дочкой. Нашел ее виллу. Под страхом увольнения, русская горничная, которую я подкараулил у виллы, сказала, что по описанию именно такая девушка должна была поселиться, но она туда так и не заехала. Фамилии она не знала. Под запретом были любые разговоры о хозяйке и ей грозил огромный штраф за разглашение любой информации. Я щедро оплатил ее риск. Но вопросов меньше не стало. Кто едет на райский остров, чтобы потом с него смыться?

Я не смог вытащить ее данные и из базы авиакомпании. Кто она такая? Что за “гриф секретно”? Кто ее мужик, что так охранял свою красавицу, но позволил прилететь ей не на частном джете, а на обычном самолете, как простой смертной? Мы и сами полетели этим самолетом случайно. Мама выиграла путевку от местной турфирмы, бывает же такое. Чудеса. Я не собирался ехать, но она так настаивала, да и Кирюхе с его вечными соплями-кашлем морской воздух был необходим, в итоге – согласился.

Даже не знаю, что бы выбрал: не встретить Аду и жить дальше без вновь стучащего сердца или встретить, зная, что она для меня недоступна.

Вру себе.

Второе.

Точно второе.

Эта чертовка засела в моей голове, как заноза, которая пульсировала, тюкала, нарывала и не давала о себе забыть ни на минуту. Только я не собирался ее вытаскивать из себя. Мне нравилось, что она внутри меня. Кажется, я снова что-то чувствовал. И дело было не только в проснувшемся физическом желании, от чего я отвык давно. Дело было в другом. В чем я боялся себе признаться. Я наделил эту незнакомку чертами Киры. Знаю, спятил! И что?!

Прежде чем увидеть ее в салоне самолета, я услышал знакомые ноты Кириного голоса. Эту музыку я узнал бы из тысячи. Меня как парализовало.

Невозможно!

Я брежу!

Схожу с ума!

С моей невыносимой тоской по жене пора что-то делать! Я так и не научился жить без нее. Единственное, что у меня получалось теперь, так это делать вид, что живу. Я часами пропадал на работе – после того, как отжал у отца бизнес, мне пришлось во всем разбираться. Потом – в тренажерке, на ринге, под машинкой тату-мастера.

Я изматывал себя умственно и физически, чтобы оставить меньше возможности думать, вспоминать и переигрывать то, что уже не исправить. Что, если бы я тогда поверил любимой, а не больному извращенцу? Но в глубине души я всегда ждал подвоха, что Кира меня бросит, рано или поздно поймет, какой я на самом деле. Ведь не могла же такая, как она, влюбиться в такого чокнутого, как я?! Ждал предательства – получите, распишитесь.

В самолете я ошалел – этот голос надел мне на голову медный таз и долбил по нему кувалдой с размаху. Его владелица зашла с ребенком на руках в салон, и я убедился: она не призрак прошлого. Она реальная девушка. Молодая. Сексуальная. Дерзкая. Такая, что с первых ее слов захотелось перекинуть ее через колено и пройтись по ее заднице, как следует отшлепав.

Что я там вытворял? Меня реально можно было сдавать ментам за жесткие домогания. Я пялился на ее грудь, когда она кормила ребенка! А когда изо рта малышки выскользнул маленький розовый влажный сосок, я чуть в штаны не кончил пушечным залпом, забрызгав спермой весь салон! Извращенец!

Меня не смущало наличие у нее ни мужа, ни ребенка. А как можно было не влюбиться в Оливку, этого маленького ангела? Она так забавно спала на руках у Аделины, что я не удержался и стал разглядывать их под странный взгляд няни-бестолочи, потом подошел к ним с одеялом и укрыл их. От этого простого естественного жеста защемило где-то в груди. Я отчаянно желал, мечтал, придумывал себе, что это могла бы быть Кира, живая, и наша с ней дочь. Мы, как обычная семья, летели бы отдыхать вместе на море. Но люди не научились воскрешать мертвых. И господь бог не давал им шанса начать все сначала после того, как закрытый ящик опускался в ледяную землю.

Кирюшка – единственный лучик света в моем царстве тьмы и скорби, который держал меня на этой земле. Я назвал сына в честь погибшей жены. Говорю же, больной на всю голову. Благо Карине было пофиг. Если бы не этот мальчишка, который все время требовал моего внимания, я бы не вылазил с кладбища. Он был моей персональной ответственностью сделать жизнь ребенка лучше, окружить его отцовской любовью и заботой, которых не было в моем детстве.

Оливка же вызывала совсем другие чувства. Она пахла счастьем. Именно его я почувствовал, держа дочку Аделины на коленях, когда своими маленькими ручками она дергала меня за волосы вместе с Кирюшкой. На минуту я погрузился в транс. Мне казалось, что это и есть моя семья. Жена, Кира, рядом. Наши дети. Это было странно, но я даже сфотографировал Оливку с Кирюхой на память. Мне так захотелось запечатлеть этот момент. За что меня чуть не высекла розгами ее строгая мамочка с грудью четвертого размера, которая так и стояла яркими вспышками перед моими глазами. Конечно же, я не удалил снимок.

***

– Ваша жена не будет против нашей встречи?! – Спросил мой детонатор Аделина, подорвавший мою эмоциональную импотентность, когда я вздумал пригласить ее в ресторан.

– Моя жена… – Я, по привычке, начал теребить свое обручальное кольцо, обдумывая, что сказать.

Моя жена не могла дать ответ на этот вопрос, потому что она умерла. Я не успел купить нам кольца при ее жизни, но сделал это позже и не снимал обручалку с правого безымянного пальца. Я заказал нам символы нерушимости моей брачной клятвы у известного российского ювелира, себе – максимально простое кольцо с гравировкой на внутренней части “Ты внутри меня”, Кире – с такой же надписью кольцо с бриллиантом V-образной формы. Контакты именитого мастера дал мне Потапов, не подав и вида, что удивился странности моей просьбы. Кира не любила всю эту атрибутику роскошества, но я хотел, чтобы ее кольцо было лучшим.

Мама переживала за мое душевное здоровье, особенно, когда я отказался носить кольцо на левой руке как вдовец. Она подсовывала мне то контакты психологов, то через друзей пыталась убедить меня жить дальше. Только я знал: ни один психолог, ни один психиатр не вернет мне мою жену к жизни, не заштопает дыру в моей груди и не сделает меня нормальным в общепринятом значении этого слова.

Однажды мама ночевала у меня дома с Кирюхой и утром, когда пришла будить меня, увидела на соседней подушке обручальное кольцо Киры. Как она тогда истерила! Умоляла срочно обратиться к специалисту, ведь нельзя настолько убиваться по любимой женщине, что всему есть свои пределы. А кто устанавливает лимиты горя? Кто? И в какие временные рамки мне нужно было вписаться, чтобы меня перестали считать свихнувшимся и отстали? Вот год потоскуешь, и норм? Дальше все будет зашибись? Так это должно было выглядеть?!

А что, если я не хотел, чтобы меня лечили? Я так обложился воспоминаниями о Кире и нашей жизни, чтобы у меня не было ни единого шанса потерять, упустить из виду, из памяти ни одной детали отведенного нам времени.

Я тогда молча убрал кольцо с камнем в Кирину шкатулку, которую забрал из нашей съемной квартиры, и пошел гулять с Гердой, чтобы не сотрясать воздух ненужными объяснениями. Но впредь решил максимально избавить маму от шок-контекста своей жизни. Но кольцо с правой руки так и не снял.

Герда. Наша собака, казалось, тосковала не меньше меня по своей хозяйке. Я выкрал ее тогда из родительского дома Киры, когда узнал, что врачи ее не спасли. Так и живем мы с ней вместе. Разбавляет наше дуэтное одиночество разве что Кирюха, когда забираю его с ночевкой в дом.

Была бы Кира против, чтобы у меня кто-то появился?

Сложный и одновременно простой вопрос. Несмотря на то, что она не хотела меня знать после похищения, что собиралась уехать от меня с Потаповым в Москву, мне почему-то казалось, что эта чистая душа всегда желала осчастливить всех вокруг. И там, на небесах, ее без экзаменов, автоматом, сразу зачислили в академию ангелов. А они, как известно, желают земным придуркам мира и добра.

Даже ежегодные смс с ее номера были пропитаны любовью, отправляя меня в ад. Я уже был там и послания с ее номера воспринимались мною как подарок, хоть какая-то ниточка, связывавшая меня с вещью, принадлежавшей Кире.

– Думаю, она не будет против… – Мой ответ Аделину не устроил, и она продолжила пыхтеть, угрожать, всем видом показывать, что я ей противен.

Я сотни раз прокручивал в голове, как она в самолете пригрозила выцарапать мне глаза – так же говорила когда-то Кира, в начале нашего знакомства.

Как я прикоснулся к ней и меня током прошибло по позвоночнику от аромата Ады – она пахла Кирой.

Я понял, что у меня “свистит фляга”. Конкретно так. Потому что видеть в абсолютно чужом человеке погибшую жену – это дурка, неизлечимая болезнь! Но я так боялся упустить это наваждение, что цеплялся за Аделину, как ненормальный, все больше приводя ее в ужас. Конечно, она предпочла обезопасить себя и свое семейное счастье с крутым олигархом, сбежав от меня в этот же день.

Хищник остался без добычи. Но в носу, в памяти остался этот запах. И это изматывающее чувство тоски, голода по человеку рядом.

Я не смог оставаться на дне памяти отца Киры после встречи с Аделиной. Мне невыносимо было видеть там ее с человеком, которому я был благодарен за все, что он сделал для моей жены и против которого я не мог пойти.

Весь оставшийся день я провел в обнимку с боксерской грушей, в кровь сбив кулаки. Мне позвонил Потапов, пригласив на ужин с его семьей в дом Натальи Андреевны. Конечно, я отказался, выдумав какую-то причину. Я хоть и был конченым ублюдком, как говорила Ада, но не настолько. Я не заявился бы в родительский дом своей жены, сгораемый от похоти в сторону жены ее крестного отца. Вместо этого я устроил себе садо-мазо-практику. Наблюдал с улицы, через окна, как они ужинали, как Кирина мама водилась с Оливкой, как Потапов нежно обнимал жену. И совсем чуть не свихнулся, когда увидел свет в комнате Киры. Я хоть и часто бывал в ее доме, навещая тещу, но зайти в нее не мог. А Аделина смогла. И это тоже было неправильно!

Я несколько часов провел вглядываясь в окно Киры, думая, что в комнате никого нет. Помню, как закурил последнюю сигарету из пачки и увидел, как дернулись занавески на окне. Словно призрак Киры увидел. Потом чистый лист. Не помню ничего. Я совался домой и до утра рассматривал наши свадебные фотографии, чтобы вышибить из себя мысли о другой. Завтра день памяти Киры. Только она должна быть в моей голове. Но и этот день осквернила моя встреча с Аделиной. Я буквально вытолкал ее с кладбища, оставшись с женой наедине.

“Я тебя отпускаю. Живи дальше. Создавай что-то прекрасное. Но уже без меня. Кира” – я не верил своим глазам, когда читал эти слова. Нет! Надеюсь, это не последнее сообщение?! От него несло прощанием, но я не был готов порвать эту тонкую, безумную нить между нами. Аделина, ворвавшись в мою жизнь, сама того не ведая, разрушала мою связь с Кирой. Я же дал себе слово отпустить ее и не пытаться искать с ней новых встреч.

Мои последние слова для Ады, что в следующий раз я не смогу ее отпустить были не просто правдой, они были обещанием. Угрозой. Катастрофой для ее семьи.

Когда Эми попросила заехать в книжный магазин, чтобы выбрать книжки для ее новой подруги с дочкой, я зачем-то поплелся с ней. И сделал очередную глупость. Купил плюшевого медвежонка с розовым бантом для Оливки. Эми удивилась, но лишних вопросов задавать не стала. Я попросил не говорить Аделине, что подарок от меня. Мои друзья вообще обладали удивительным качеством – принимать меня любым. Даже, когда они думали, что наше свадебное интимное видео слил я, они, узнав о смерти Киры, прилетели ко мне, чтобы просто быть рядом. Без осуждения и упрекающих взглядов. Просто сидели со мной и караулили, чтобы я не разбил себе башку о стену при очередном приступе. Досталось им со мной.

Пока Эми что-то писала в телефоне на улице, не замечая Аду, я, как завороженный, наблюдал за самой прекрасной и бесценной картиной в мире. Я увидел их сразу. Мое зрение словно приросло к Аде с дочкой на руках, не замечая ничего и никого вокруг. Мои девочки ловили ртом снежинки. Мои девочки. Я забыл, как дышать. Достал телефон и сделал несколько снимков. Это было сильнее меня.