Глава 5
Аделина
Я сутки не могу дозвониться до мамы и меня это жутко беспокоит. Я никогда не была мастером накручивать себя по пустякам. Ну, мало ли, где она. Скорее всего, занята в своем Центре искусств, где работает управляющей и педагогом. Скоро у них откроется летний лагерь для одаренных детей, и мама готовится поехать туда не только организатором, но еще и в качестве вожатой. Хлопочет, наверное, по лагерю, забыв про телефон. Муж, выдает мне именно такую версию, но мне кажется, знает он больше, чем я, но отнекивается, просит не переживать.
Звоню в который раз и меня потряхивает от дурного предчувствия.
– Алло, – на звонок отвечает не мама. От мужского голоса ладони мгновенно становятся влажными.
– Алло, это кто? И где… Наталья Андреевна?! – Я чуть не назвала ее мамой, по привычке.
– Это ее знакомый, Андрей Михайлович. Она в больнице, я только сейчас нашел ее телефон.
– Что с ней?! Что значит нашли телефон?! – Мама в больнице! Все, меня уже прорвало. Слезы сами начинают заливать потоком щеки. Мозг рисует одну картину ужаснее другой. А этот мужик, как назло, тормоз, который ждет моих вопросов, доводя меня до истерики, вместо того, чтобы сразу сказать “с вашей мамой все хорошо, она жива-здорова”.
– Мы прыгали с парашютом… И она очень неудачно приземлилась… Ее увезли на скорой. Про телефон я вспомнил только сегодня и приехал в поля его искать. Нашел, – что за ересь он нес?! Мама и парашют? Что значит неудачно приземлилась? И кто он такой?
– В какой она больнице? Что с ней, скажите уже нормально или я сейчас с ума сойду от переживаний, – мои вопросы остаются без ответов.
Связь обрывается. И сколько я не пытаюсь дозвониться, абонент – недоступен.
Прежде чем позвонить мужу, ищу билеты на ближайший рейс до Красноярска. Есть два билета! Отлично! Покупаю на себя и Оливку, несусь на второй этаж собирать чемодан. Времени на раздумья нет, регистрация на самолет начинается через два с половиной часа, а мне еще дочь забирать из детского сада. Скидываю на кровать первые попавшиеся вещи и звоню мужу, не переставая реветь белугой.
– Мама в больнице! Она разбилась, прыгая с парашютом, – муж не сразу соображает, что произошло, пытаясь вычленить из моей сбивчивой речи хоть что-то рациональное. – Я забираю Оливку и мы вылетаем, к вечеру будем в Красноярске и сразу в больницу. Выясни, в какую ее увезли, номер палаты и все такое. Я пока не могу себя собрать в кучу.
– Ты летишь в Красноярск? – Что за странный вопрос он мне задает? Конечно же, лечу!
И до меня, наконец, доходит.
Я.
Лечу.
В Красноярск.
В город, в который обещала не возвращаться, чтобы больше не искушать судьбу и не видеть Макса.
Но я вынуждена вернуться. Еще и с дочерью.
И мне все равно. Я не могу остаться еще и без мамы.
– Да, – срываюсь на крик, – А что если она… Если она…
– Кира, не реви раньше времени. Все будет хорошо, – слушаю его нарочито спокойный голос, но стрессую еще больше. Шмыгаю в трубку, никак не одергивая мужа за обращение ко мне по родному имени.
– Если мама умрет, как я буду без нее? Я не смогу пережить еще и это!
– Хватит! – Он впервые рявкает на меня, но это приводит меня в чувство.
– Ты прав, отправь мне сообщением адрес больницы и номер палаты, как все выяснишь, – кладу трубку.
На смену испуганному ребенку Кире приходит Аделина, которая внутри – кремень. Привожу успевшее заплыть от слез лицо в божеский вид. Звоню водителю, что выезжаем. Забираю Оливку из детского сада. Предусмотрительно проверяю в ее рюкзачке любимого мишку, она с ним не расстается. И, если мы его где-то забываем, например в детской игровой комнате, то несемся туда через весь город забирать игрушку, потому что иначе будем наблюдать Оливкины гланды бесконечно. Говорю ей, что полетим на самолете. Она радостно хлопает в ладоши. Моей козе-егозе лишь бы куда-то ехать, но только не в детский сад.
Стоим в пробке. Нервничаю. Все время смотрю на часы. Боюсь опоздать на самолет. Если не успею, готова ехать хоть на машине. Гуглю расстояние. На машине дорога займет 54 часа. Черт! Покупаю билеты на следующий рейс самолета, который будет только завтра вечером, но молюсь, чтобы успеть на сегодняшний. На улице пекло. Кондиционер хоть и спасает, но через стекло чувствуется жар, исходящий от каменных джунглей Москвы. Я и сама вся горю от переживаний.
Понимаю, что меня не страшит возможная встреча с бывшим мужем. Боюсь только одного. Того, что даже про себя не хочу оформлять в слова. Гоню от себя страшные картинки, вспоминая многочисленные техники от психолога, чтобы уйти от панической атаки. Срочно найти пять предметов зеленого цвета. Так. Это легко. Панамка Оливки. Ее резиновые сандали. Рюкзачок в виде крокодила. Кроны деревьев за бортом. Пятый, где пятый элемент зеленого цвета? Вытаскиваю из сумочки оливкового цвета блокнот. Есть! Ищу пять круглых предметов…
Наконец, подъезжаем к аэропорту. Водитель бежит за нами с чемоданом. Я тащу Лив на себе.
Ус-пе-ли.
Слава богу!
Молюсь. Бесконечно молюсь все пять часов полета.
Боже, пусть мама будет жива, пожалуйста, пусть будет жива. Говорят, в разбивающемся самолете нет атеистов. В ожидании новостей о жизни близкого человека – тоже. Понимаю, как о многом я прошу и в качестве подношения высшим силам за такую милость готова дать самую страшную клятву.
Обещаю, до конца года я расскажу правду о себе самым близким, Теме, друзьям, даже Максу. Сделаю это. Клянусь. Только бы мама была жива. Она так просила меня приехать на ее юбилей, 45 лет, который решила отметить в ресторане в кругу самых близких. Брат должен был приехать. Ромка. Снова в голове мелькает вопрос, почему он стал так вхож в мою семью. Мой муж, если бы я согласилась. Но я отказалась. Сказала, что встречусь с Темой в Москве, если он этого захочет, узнав всю правду. Если это мое наказание за исковерканные жизни близких горем от моей потери, то я заслуживаю наказания. Признаю. Но мама. Моя мама… Она не может вот так покинуть меня.
Что же чувствовали все эти годы те, кто любил меня?!
Почему только угроза потерять любимого человека заставляет меня переосмыслить все свои решения и поступки? Видимо, потому что иначе я бы так ничего и не поняла. Каюсь! Каюсь. Ну, каюсь же. Внутри содрогаюсь от рыданий, внешне – смотрю в точку через иллюминатор с Оливкой на руках.
Человек – инфантильное существо, возомнившее себя всесильным и бессмертным укротителем времени. Ему всегда кажется, что у него еще вагон и маленькая тележка времени, сил, здоровья в запасе. Что не сейчас, а когда-нибудь потом у него точно будет еще много возможностей встретиться с родными и просто посидеть с ними, болтать, обниматься и листать старые фотоальбомы. Отложить телефон и почитать книжку ребенку, даже когда накопилась большая усталость после работы. Сходить в кино с друзьями, без телефонов, чтобы точно насладиться моментом.
Наша встроенная самонадеянность по контролю над собственной и чужой жизнью не более, чем пшик, иллюзия. У отведенного нам времени есть срок годности. Но он нам неизвестен. Единственная гарантия, которую мы можем себе позволить – жить и радоваться этому шансу Здесь и Сейчас. Потому что другого может и не быть.
***
Получаю смс с адресом больницы и номером палаты, еще муж организовал машину с водителем, который встречает меня и забирает чемодан. Бывают же такие мужчины. Они окутывают тебя заботой, ничего не ожидая взамен. Для них это не подвиг, а такая же естественная вещь, как почистить зубы, выпить с утра стакан теплой воды с лимоном и сходить в спортзал.
На улице уже темнеет. Но ни приятная прохлада, ни работающий в машине кондиционер не остужают огонь внутри меня. Набираю еще раз мамин телефон. По-прежнему молчит. Да что же это такое? Где этот мужик? Почему он не передал телефон маме? С ней же все в порядке? Не может с ней ничего случиться плохого?
Пристегиваю Оливку в автомобильное кресло, с моим ремнем безопасности какая-то беда. Он меня не слушается. Тяну резко на себя. Еще тяну. Так. Аделина-Кира или как там ты себя называешь сегодня, соберись, с мамой все хорошо. Вот так, плавно тяни ремень. Щелк фиксирующего замка. Ты справилась с такой сложной задачей. Умничка. Может теперь и со своей жизнью разберешься?
Если во время полета я провалилась в дичайший страх за маму и бесконечно молилась, то сейчас меня обуревала злость на себя. Я могла бы быть все это время с мамой! Не пустить ее на этот парашют. Кто вообще прыгает накануне дня рождения с него? Я. Не только мама. Я организовала себе полет с прыжком в прошлый Кирин день рождения. Захотелось очередной порции впечатлений и адреналина. Муж тогда пригнал спасателей и скорую в поля. Караулил меня и всем видом при посадке показывал свое негодование. Так вот в кого я пошла. В маму.
Забегаю в здание больницы, дочка бежит следом, отмечаю про себя, что это не муниципальная поликлиника с обшарпанным крыльцом и очередью у регистратуры, а современный центр медицины. Удивляюсь. Но несусь дальше к стойке ресепшн. Спрашиваю, где нужная палата, мне что-то кричат вслед, но я, не оборачиваясь, подхватываю Оливку на руки и забегаю в лифт. Двери слишком медленно закрываются. Еще несколько минут и я увижу маму. Второй этаж. Секунды тянутся как дешевая жвачка. Третий этаж. Звонок остановки кабины. Но двери открываются невыносимо долго.
Бегу по коридору. Оливка, как сосиска, болтается, сонная, на плече. Мне что-то говорит медсестра и спешит за мной. Не слышу, не могу разобрать ни слова. Подбегаю к палате номер 303. На секунду останавливаюсь. Вдох. Выдох. Не напугать маму. Открываю дверь. В комнате нет света. Нащупываю выключатель. Щелкаю им. Электричество освещает пустую комнату с идеально заправленной кроватью. Непонимающе оборачиваюсь на подоспевшую медсестру.
– Где пациентка? Наталья Андреевна Дружинина?! – Говорю тихо, чтобы не разбудить обмякшего ребенка, но ору глазами. Я и без зеркала это вижу. Чувствую.
– А ее больше нет. Вы не успели, – я не слышу, что она говорит дальше, потому что перед глазами все плывет.
Чувствую, как меня повело. Комната расплывается. В голове шумный туман. В глазах рябит. Боюсь уронить Оливку. Ощущаю поддержку чьих-то рук, забирающих дочь. Я в сознании, но не могу пошевелить языком. Меня кладут на кровать. Приводят в чувство. А я продолжаю слышать самую страшную фразу.
ВЫ НЕ УСПЕЛИ.
В ушах тюкает. Меня легонько бьют по щекам. Но в чувство приводит плач проснувшейся дочки. Жестом показываю, чтобы отдали мне ее. Прижимаю к груди и беззвучно реву вместе с ней.
– Ее в обед забрал муж и сын. Простите, я подобрала неудачные слова. Вы меня не так поняли, – раскрасневшаяся девушка виновато топчется рядом, поглядывает на строгую женщину в возрасте в белом халате, которая заходит в палату. Короткий разговор между ними.
Пытаюсь говорить, но рот не слушается. Маму забрали?! Муж? Сын? Куда?! Боюсь услышать ответ, потому что мозг мечется между диаметрально разными по значению словами “дом” и “морг”.
– Наталью Андреевну сегодня выписали. Ее забрали домой. С ней все хорошо, ну в каком-то смысле. Пару месяцев точно не побегает и не будет выходить из вертолета, – старшая улыбается, но внимательно смотрит на меня. – Я вот понять не могу, нашатырь с успокоительным нести? Девушка, кивните, если нужна медицинская помощь.
Качаю отрицательно головой. Продолжаю реветь, но уже от счастья.
УСПЕЛА. ЖИВА. ОСТАЛЬНОЕ НЕВАЖНО.
– Принесу-ка я все-таки успокоительное. А ты, – строго смотрит на потупившую взгляд медсестру, которой мне хочется самой по щекам надавать. – Утром с объяснительной. Нельзя же такие вещи с порога родным говорить. Или ты хочешь пополнить ряды своих пациентов? Ну, Нина, ну учудила.
– Не. Надо. Успокоительное, – сажусь на кровать, покачивая и хлопая по спинке малышку, которая слегка всхлипывает еще и отчаянно борется со сном. – С ней правда все в порядке.
– Правда. Да позвоните же ей, ну, – она говорит очевидные вещи, но я только сейчас понимаю, что телефон, вместе с сумкой оставила в машине.
– Спасибо. Спасибо вам большое, – встаю. Голова все еще немного дурная. – Извините за беспокойство.
– Я вас провожу, а лучше, подождите-ка, привезу коляску и спущу вас до первого этажа, а то, не дай бог, шлепнетесь в обморок еще раз, – она кивком головы подает команду молоденькой коллеге и та, шмыгает в коридор.
– Я справлюсь. Я сильная. Спасибо вам, – отказываюсь от коляски.
– Сильным помощь нужна еще больше, чем слабым. Им ведь еще весь мир крутить и укрощать. Силы нужно беречь на важное. Себя беречь учись. Вон, дочка начинает опять дремать. Так что, дорогая, не капризничай, – она нежно, но настойчиво садит меня в кресло и пресекает мои протесты.
Обратно мы спускаемся на другом более просторном лифте и на этот раз двигается он быстро. В холле на первом этаже меня ждет водитель с моим телефоном в руках и, судя по его выпученным глазам, я произвожу ошеломляющее впечатление. Мне помогают встать.
– Аделина Игоревна, позвольте возьму ребенка. С вами все хорошо, – Не отдаю ребенка, говорю, что “сама” и иду на улицу. – Вам тут без остановки звонят… И мне, с вашей мамой все в порядке. Она ждет вас дома. Куда едем? В гостиницу сначала?
– Домой. Мы едем домой, – набираю маму и продолжаю реветь, когда она берет трубку.
– Доченька, родная, я дома, все хорошо. Неужели ты приехала? Прости, что не позвонила, не хотела тебя расстраивать и пока телефон нашли, пока меня из больницы забрали, пока его зарядила…
– Я так тебя люблю, мама. Домой, я еду домой. Ставь чай. Скоро буду, – неуклюже сажусь в машину с малышкой на одной руке, телефоном в другой. – Подожди, сама приеду поставлю. Ты как, мам? – Я слегка неудачно приземлилась. В-общем, тут такое дело… Перелом обеих ног. Но ничего, я готова переломать их заново, зная, что ты приедешь, – мама, конечно, шутит, слышу улыбку в ее голосе.
Называю адрес водителю.
– Кто тебя забрал? Мне сказали муж и сын… Тема приехал?
– Ох, так и сказали? – Теперь слышу смущение в голосе мамы и ничего не понимаю. – Тема приезжает в день рождения, с корабля на бал сразу. Приедет уже в ресторан. Наверное, придется его отменить. Куда мне праздновать теперь, сидя в инвалидной коляске…
– Мы будем праздновать, мама, будем праздновать! Так кто тебя забрал?
– Ты будешь злиться… – О чем это мама?
– Меня Максим забрал со своим водителем, Андреем Михайловичем… Но они уже уехали, а я дома с медсестрой. Максим настоял, чтобы круглосуточно за мной теперь смотрели, мало ли что понадобится… Я отказывалась, но ты же знаешь, какой он упрямый… Прости, если бы я знала, что ты приедешь, конечно бы, что-то придумала, сама бы доехала до дома на такси…
Маму с больницы забрал Макс. Снова эта пульсация в ушах. Температура тела поднимается до критической отметки и начинает выходить через пот по всему телу. Мама впервые произнесла его имя вслух, хоть оно и было под запретом между нами.
– Все в порядке, мама. Я рада, что тебе есть, кому помогать. Дети-то родные тебя бросили, – говорю колючую, горючую правду, ненавидя себя за нее.
– Не говори так. Это будет мой лучший день рождения. Мои дети будут рядом. Ты же останешься?
– Останусь, мам.
***
Мой деликатный муж забронировал нам с дочкой апартаменты в гостинице, но я решаю остаться на ночь у мамы. Пока еду, обдумываю ее слова. Почему она обратилась к Максу? Они все это время общались? Как они сохранили отношения, несмотря все трагедии? У них, в отличие от меня, хватило мужества не зарыться в свое горе по самые помидоры?
Макс. Я ведь ничего не знаю о его жизни без меня все эти годы, кроме того, что у них с Кариной родился сын, и они дружно вместе с мамой ездят отдыхать на моря. Мне этого хватило, чтобы избавить себя от соблазна узнавать что-то еще. Я вычеркнула его из своей жизни и, как бы порой мне не хотелось подглядеть в “замочную скважину”, я не разрешала эту слабость ни себе, ни всему моему малочисленному окружению.
Меня постепенно заполняет трепетное, волнительное чувство ожидания чего-то важного. Как будто я перешагиваю из одного этапа жизни в другой.
Страшно. До одури страшно.
Но понимаю: я застряну в прошлом, если не отпущу его и не пойду дальше, в честности с собой и с людьми, которые заслуживают узнать правду, освободиться от бремени моей “смерти”. Я дала слово Всевышнему. Немного схитрила, конечно, дав себе временной люфт в полгода, но слово свое сдержу. И знаю, что иду на риск: брат, подруга могут меня возненавидеть. Макс. И он тоже. Но в случае с ним, так будет даже лучше. Мы окончательно закроем нашу печальную историю о современных Ромео и Джульетте. Что ж, пусть будет так.
Подъезжаю к дому. И впервые у меня нет тяжести на сердце, хоть я и дико вымотана эмоционально и физически. В окнах горит свет. Меня здесь ждут. Какое же счастье, когда тебя ждут в родительском доме, несмотря ни на что! Слезки на колесках давно стоят в глазах. И это слезы счастья. Моя мама жива. У нас вся жизнь впереди, чтобы быть рядом друг с другом.
Водитель открывает мне двери.
Выхожу. Держу Оливку на руках, ощущая, как отнимается поясница от ее веса. Жадно вдыхаю влажный воздух улицы. Пахнет надвигающимся дождем и пылью. Где-то заливается собака. Доносится смех и голоса веселой компании. Вздрагиваю от неожиданных взрывов салюта на соседней улице. Воздух шумной ночной жизни пьянит, напоминая, какой она может быть.
В нашем с мужем доме за высоким забором в прямом и переносном смысле слова я сидела как Рапунцель в высокой башне, максимально изолировав себя от внешнего мира. Даже персонал у нас говорил и передвигался неслышно, охраняя мою потребность в тишине и заточении.
Неужели я и правда готова выйти из своей башни? Чувствую усмешку на губах. Мне придется самостоятельно ползти из башни вниз, на землю, ведь в моей сказке принцем на белом коне и не пахнет. Я старательно воздвигала стены между мной и мужчинами, проявляющими в мою сторону знаки внимания, вздрагивая от каждого жеста симпатии, даже от полутонов флирта.
А что, если… может пора снять замки с сердца и позволить себе в кого-то влюбиться? Смогу ли я? И что за странные мысли в моей голове на пороге родного дома, видимо, его атмосфера, воспоминания о том, как мое сердце может любить, будят во мне что-то давно забытое. Я на пороге больших перемен. Чувствую это все сильнее. Они буквально витают в воздухе, как волшебные феи, осыпая меня пыльцой ожидания чего-то неизвестного, но нужного мне.
Водитель несет чемодан, открывает калитку. Я останавливаюсь перед ней. Улыбаюсь. Дождь начинается . Поднимаю глаза к небу. Шепчу в который раз “спасибо”. Мелкие редкие капли в считанные секунды становятся все плотнее, чаще, но я не спешу убегать, хоть и мокну вместе с дочкой. Водитель меня зовет. А я позволяю струящейся по мне небесной воде смешаться с моими слезами. Она смывает с меня остатки сомнений. Дождь освобождения. Вся природа приветствует меня. Это невозможно развидеть.
Я захожу домой. В коридоре сидит мама в инвалидном кресле с ногами в гипсе от ступней до колен и тоже плачет. Сколько она выплакала слез за эти годы? Сердце щемит от сожалений. Подхожу к ней и сажусь к ее ногам прямо с Оливкой на руках. Блудная дочь, наконец, вернулась домой. По-настоящему.
– Аделина, родная моя, я так тебе рада, – мама шепчет еле слышно, гладит мои волосы, прикасается к ручке внучки. – Вы дома, мои хорошие.
– Мы дома, – повторяю за ней, – Как ты?
– Теперь хорошо, вы здесь, большего мне не нужно, – ревем вместе.
Водитель покашливает, поднимаю на него глаза, он переминается с ноги на ногу. Рядом мамина помощница. Тоже удивленная и не знающая, куда себя деть. Отпускаю водителя домой. Мама говорит, что приготовила нам с Лив свою спальню. Отказываюсь. Но она настаивает. Не сопротивляюсь. Кто я такая, чтобы отказывать маме в этой мелочи?
Кладу дочку на кровать. Мое кучерявое солнышко. Раздеваю, боясь разбудить. Но она крепко спит и не реагирует на мои манипуляции. Скидываю и с себя одежду. Беру из шкафа мамин халат. Надеваю. Очень хочу в душ. Но не это сейчас главное.
Качу маму на кухню. На обеденном столе стоит огромный букет ромашек и рядом еще один, с маленькими белыми и розовыми кустовыми розами. Мама не говорит, от кого цветы, а я и не спрашиваю. Догадываюсь. Но не хочу сейчас уделять этому хоть какое-то внимание.
Время далеко за полночь. Но мы не можем наболтаться. Говорим обо всем на свете. Вспоминаем, как с папой колотили гвозди в деревянную доску, как я заставляла его лепить со мной из пластилина, как мы ходили в походы. Как он ругал ту вредную воспитательницу, что пичкала меня противным супом. Как с Темой мы однажды пошутили, написав записку, что уехали в кругосветное путешествие, а мама сделала вид, что заплакала без нас. Мы тогда сразу выбежали из укрытия и успокаивали ее. А папа вечером устроил нам нагоняй. Боже, как много у нас было! Только сейчас понимаю, что оно не исчезло с папиным уходом. Оно навсегда с нами. Расходимся только под утро.
Просыпаюсь от резкого стука в дверь. Сейчас разбудят Оливку! Подскакиваю, и несусь открывать дверь в Кириной футболке, которую надела после душа. Распахиваю ее наотмашь. И пячусь назад.
– Сюрприииз! – На пороге стоит Макс и улыбка покидает его лицо вместе с осознанием, кто перед ним стоит.
Из его рук с грохотом падают стаканчики с кофе и огромный лом. Только подмышкой зажат бумажный пакет.
Сюрприз удался. Мы, как в немом кино, смотрим друг на друга и разговариваем глазами. Я не знаю, что сейчас в моих глазах, но его – темнеют, шок сменяется негодованием. Потом их захлестывает ярость. Очевидно, он очень “рад” нашей встрече, потому что первые его слова после “сюрприза” звучат, как:
– Какого хрена ты здесь делаешь?!