44
Знаешь, наверное, правду говорят,
что дважды в одну реку не войти…
Когда Чарушин ушел, я расплакалась. Да, в прошлом, в силу своего воспитания, забитости и страхов, я принимала неправильные решения и совершала ошибки. Однако то, как именно это сейчас интерпретировал Артем, попросту возмутительно!
Он ведь фактически назвал меня больной.
Будто любой мне способен что угодно внушить. Будто я сама своих чувств не понимаю. Будто люблю его, только когда он на меня влияет.
Чарушин ждет, что я успокоюсь. С тем и уходил, рассчитывая дать мне остыть. Я же, чем дольше думаю о том, что он сказал, тем сильнее становится моя обида. Нет, самые острые эмоции, конечно же, стихают. Но печаль углубляется и разрастается в самой чувствительной части моей души.
После полуночи, едва выхожу из ванной, на мой телефон начинают приходить сообщения. Судя по сигналам, одно за другим. Только у меня нет желания на них реагировать. Забираюсь в постель, кутаюсь в одеяло по самые уши и, прикрывая глаза, старательно выравниваю дыхание.
Сердце последнему крайне противится. Продолжает гулко бахать в груди.
Как он мог? Как?!
По привычке искала Чарушину оправдания, но понимания его выпаду никак не удавалось найти.
Электронные часы на моей тумбочке показывают два прямоугольных ноля, и за ними сорок семь, когда дверь бесшумно открывается. Догадываюсь об этом лишь по вспышке света, который проникает в темную комнату с коридора.
Не оборачиваюсь, даже не шевелюсь. Дыхание придерживаю.
Полумрак возвращается. Слышу шаги, а мгновение спустя тяжелый выдох Чарушина. Еще пара секунд, и он ложится на кровать позади меня.
— Повернешься ко мне?
Сложно понять: вопрос это или просьба. Он говорит тихо, а у меня слишком громко стучит в висках.
Я пробую сделать вдох, в груди сразу же поджог случается. За ним горячими волнами дрожь разлетается. Но я дотягиваю кислород до легких и медленно оборачиваюсь.
Подкладывая ладони под щеку, замираю напротив Артема, радуясь царящему вокруг нас полумраку. Его глаза мерцают, но всех эмоций разглядеть нереально. И это хорошо. Не хочу сейчас принимать. И свои выдавать тоже желания нет.
— Я принес твое крыло, — сообщает Чарушин шепотом.
— Хорошо, — роняю так же тихо. Выдерживая паузу, добавляю: — Оставь под подушкой.
Шумный вздох. Шорох простыней. Улавливаю движение его руки — возвращает подвеску, куда я сказала.
Пауза.
— Ты все еще обижена? Я писал, ты не ответила…
— Черт, Артем, конечно, я все еще обижена! — выпаливаю для самой себя неожиданно. — Честно?! Я бы хотела покинуть этот дом прямо сейчас!
Неясный гортанный звук. Отрывистый вздох. Обжигающее прикосновение ладони — осторожно скользит по моему плечу. Не дергает меня на себя, как обычно бывает у нас в постели. Сам пододвигается. Касается лицом моего лица. Вдыхаю его горячий выдох.
— Не уходи, — в этом шепоте уже отчетливо слышна просьба. — Давай как-то решим.
— Ты считаешь меня больной! Ведомой и зависимой… — выдвигаю дрожащим голосом. — Как это можно решить?
— Не считаю, — выдыхает Чарушин с неясными для меня печальными нотками. — Больной не считаю. Откуда ты такое взяла только?
— Да из твоих же слов!
Толкаю его в грудь.
— Я не то имел в виду! — отражает сердито, не позволяя себя отпихнуть.
— Как не то?! — злюсь еще сильнее.
— Так! — напирает он.
— А знаешь… — шепчу задушенно. На волне своей боли бью, не отмеряя силы: — Знаешь, наверное, правду говорят, что дважды в одну реку не войти. И нам не стоило! Сейчас это понимаю. Не стоило и пробовать! Не было бы сейчас больно… — резко глохну, когда Артем зажимает мне ладонью рот.
— Молчи, — сипит приглушенно.
И как только я затихаю, прекращая дергаться в его руках, отпускает и перекатывается на спину. Закладывая за голову руки, смотрит куда-то в потолок. Знаю, что ничего там не видит — слишком темно. Но, тем не менее, сохраняет неподвижность.
Я все жду, когда успокоится. Собираю какие-то более трезвые мысли, которые стоило бы озвучить уже ровным тоном, без всяких всплесков. Однако все это оказывается ненужным, когда Чарушин поднимается и выходит из комнаты.
Ночь проходит ужасно. Я не сплю. Скорее, в каком-то коматозе нахожусь. Мозг продолжает работать, мысли сыплются практически непрерывно, и при этом мне еще что-то снится.
Утром мы не разговариваем. Напряжение между нами едва не сильнее, чем в самые первые дни моего проживания в доме Чарушиных. Даже девочки замечают. Марина пытается осторожно расспрашивать. Я отделываюсь коротким «поссорились».
Артем подвозит меня в академию. Я всю дорогу жду, что он заговорит, скажет хоть что-нибудь… Тщетно.
— Хорошего тебе дня, — прощаюсь и отворачиваюсь.
Когда он вдруг останавливает.
— Хочешь, проведем этот день вместе?
— А твоя работа? — теряюсь я.
— Хочешь или нет? — повторяет, глядя мне прямо в глаза.
Интенсивно всматривается. Ищет ответ до того, как я его озвучу.
— Хочу, — заверяю я. — Только… Мы можем заехать к нам с Соней на квартиру? Мне нужны кое-какие вещи.
Чарушин кивает и выруливает со стоянки. По дороге звонит в офис. Информирует о своем отсутствии в течение всего рабочего дня и отключается.
Я немного расслабляюсь. Снова питаю надежды на конструктивный разговор. Придумываю, что озвучить важнее всего. И столь же быстро теряюсь, едва выбираюсь из машины около подъезда.
— Лиза…
Навстречу мне шагает Павел Задорожный. Человек, за которого меня когда-то вынуждали выйти замуж, к которому так сильно ревновал Чарушин, и которого я бросила прямо в ЗАГСе.
Ошеломленно таращусь на Павла, пока он не подходит совсем близко и не останавливается.
— Как ты? — спрашивает, скользя по моему лицу крайне внимательным взглядом.
— Хорошо, — выдыхаю на автомате. — А ты как?
Едва отражаю вопрос, взгляд Павла ползет вверх. Многим выше моего правого плеча. И только тогда я вспоминаю, что не одна, что рядом Чарушин, и что он может истолковать эту встречу превратно.
Помня подобные столкновения в прошлом и наши напряженные отношения в настоящем, не могу предугадать, как он себя поведет.
Что, если затеет, как когда-то, драку? Что, если просто развернется и уедет? Что, если не захочет никогда больше видеть?
Сердце от страха грохочет. Повернуться к Артему, взглянуть ему в глаза не смею.
Смотрю на Павла.
— Значит, это правда? — спрашивает тот и на мгновение морщится. — Твоя мать сказала… Я не поверил.
— Почему же? — выдыхаю, когда внутри поднимается протест.
— Бросая меня в ЗАГСе, ты сказала, что дело не во мне и не в нем… Ты сказала, что никогда не выйдешь замуж. Ни за одного мужчину, — припоминает мои давние слова Павел.
Я улыбаюсь. Но не потому, что мне весело. В тот момент ощущаю себя отрешенной от всего мира, прямо как тогда, когда бежала из-под венца.
— Я и не замужем, Павел.
И именно в этот миг Чарушин выступает чуть впереди меня.
— Но скоро будет, — заявляет он Задорожному. — Планы имеют свойство меняться. Как и наши чувства. Тебе ли не знать? Прицепился тут к девчонке из-за того, что она когда-то на эмоциях сказала. Съебись, не позорься.
Павел снова морщится, сглатывает и, переводя взгляд на меня, прищуривается.
— Твои родители так и не рассчитались со мной по долгам, — говорит он, а у меня резко до звона закладывает уши. — Как закрывать будем? Я дал тебе много времени… Раз все так развернулось — планы, чувства изменились… — переводя взгляд на Чарушина, резко одергивает пиджак. — Меня устроит пять ночей. И будем квиты.
Задыхаюсь от шока. Перед глазами темнеет. Голова идет кругом. Меня будто в центрифугу закручивает, не пытаюсь этому сопротивляться. Падаю, в мимолетной надежде, что больше не придется очнуться.