17
Я на страже своей души.
© Юния Филатова
«С пулей в сердце крепче спится…»
Верчу эту фразу. Сбиваюсь со счета.
Первую ночь не сплю. Вторую — урывками. Третью — снова на вахте.
Я на страже своей души.
Нечаев уже пронесся там пожаром. Уничтожил защиту, которую я выстраивала годами. Разбередил старые чувства. Все, что мне нужно сейчас — загасить их снова. Спрятать. Прикопать. Выстоять.
Боль зажимает виски в тиски. Не помогают никакие лекарства.
Собираюсь на работу, как в последний путь — лучшее платье, новые туфли, шикарная укладка, сдержанный дневной мейкап. Учитывая внутреннее состояние, выгляжу прекрасно. Только улыбаться сил нет.
«С пулей в сердце крепче спится…»
Что он имел в виду? Действительно ли в титан закована та самая гранатовая пуля, которую я когда-то вынудила купить, чтобы носить как символ нашей любви? Зачем?
Нет, это невозможно.
Мне свою даже доставать страшно. А он носит?
Да нет… Нет же! В этом никакого смысла!
Мой «монстр» в коробке под кроватью. Заточила. Сейчас смотрю на небольшой просвет между покрывалом и полом, и жалею, что не выбросила.
Черт… Черт… Черт…
В этой проклятой, погребенной под пылью коробке не только кровавая пуля. Там фотографии, билеты из луна-парка, футболка Нечаева, фантики от чупа-чупсов, которые он мне носил…
Черт… Черт… Черт…
Когда внутреннее напряжение достигает пика, зло швыряю на туалетный столик карандаш для бровей. Со вздохом закрываю лицо руками. В образовавшейся темноте старательно выравниваю сердечный ритм. Пока специальным образом дышу, неосознанно прокручиваю недавний разговор.
— Приветствую всех членов на внеочередном созыве девочек Сукэбан!
Мои нервы расшатаны, но язык все равно не поворачивается, чтобы одернуть сестру и призвать к какой-то серьезности. Проще делать вид, что из всех собравшихся меня лично ничего не задевает.
«Банда Сукэбан, блядь…» — бьет разъяренной хрипотой по раскалывающимся вискам голос Нечаева, когда смотрю на то, как Мадина дает Рокси грудь.
Да уж…
— Разведка донесла, что старший Нечаев после клуба был страшно зол!
— И что это, позволь поинтересоваться, за разведка? — протягиваю я скептически. Выдерживаю нейтральное выражение лица, хотя сердце уже разгоняется. — Егор?
Сестра скрещивает руки на груди и с вызовом выдвигает подбородок.
— Это секретная информация.
— Значит, Егор, — холодно констатирую я.
— Сто процентов, — поддерживает Мадина.
— Да какая разница? — возмущается Ага. — Я вам говорю, старший орал, как озверевший! Такого шухера в родительском доме навел, что даже Боди-уроди досталось.
— Хм… — толкаю я все с тем же показным равнодушием. — А он-то при чем?
Сестра фыркает.
— При том, что он — настоящая задница! Демон-пиздюк! Даже Егорыныч с этим исчадьем ада не сравнится. Да ни один Нечаев! Чтобы ты понимала, на торжестве в честь празднования восемнадцатилетия Егора этот гаденыш поджог на мне платье!
— Что?.. — выдыхаю в замешательстве, забывая, что собиралась выдерживать хладнокровие. — А что ты там делала, Агусь?
Сестра не только резко замолкает, но и весьма бурно краснеет.
— Этот придурок… — рычит Ага агрессивно, мастерски переходя из режима защиты в режим нападения. Делает это настолько взволнованно, что тут же задыхается. А восстановив легочную вентиляцию, презрительно уточняет: — Егор, который! Юния, он четыре с половиной года за мной во все секции таскался! Мои секции!!! Он мне жизни не давал! Устраивал массовые травли по всем фронтам! Даже, косолапый, в мой музыкальный класс добавился! Знаешь, сколько я из-за него в начале этой войны слез пролила?! Потом приняла правила боя и стала отражать. А иногда, как в тот чертов день рождения, на опережение шла! Мне хотелось испортить один из главных праздников в его гребаной жизни — день совершеннолетия. И мне это, несмотря на сожженное Боди-уроди платье, удалось! По гроб жизни не забуду, каким взбешенным был Егорыныч! Ха-ха.
— Почему я об этом не знала? — сокрушаюсь. После выдоха и вовсе повышаю голос: — Почему ты не рассказывала, что он тебя донимает???
— Потому что… Потому что тебе и так досталось от Нечаевых! Папе с мамой тоже… Из-за Яна умерла бабушка! И едва не умерла ты!
— При чем здесь… — шепчу задушенно. — Я сама виновата!
— Неправда!
— Агния, — толкаю сурово, смотрю предупреждающе. — Пусть эти Нечаевы просто… Пусть все они катятся к чертям собачьим!
Сестра не отступает.
— Так и будет, Юния! Если мы разработаем общий план.
— Я в деле, — выпаливает Вика, прежде чем я успеваю что-либо ответить.
— Я тоже, — впрягается и вовсе неожиданно Мадина. — На активные действия с моей стороны не рассчитывайте. Но как дополнительная голова я включусь с удовольствием.
— Юния? — выдыхает Ага, замирая на мне выжидающим взглядом.
Да блядь!
Все, чего я хочу — чтобы Ян снова убрался из моей упорядоченной и спокойной жизни.
Хочешь ли?
Переместив руки, осторожно разминаю виски.
Тяжело признавать, но мне интересно, что же такого сказал или сделал братьям Ян… Ох, да ну на хрен! Ну сколько же можно?!
Собравшись с силами, покидаю спальню.
— Подвезти тебя на работу? — папа выскакивает с этим вопросом из-за угла в коридоре, словно только меня и ждал. — Мне как раз в администрацию нужно.
— С утра пораньше? — смеюсь сипловато. Как-то же нужно вытолкнуть эмоции. Меня триггерит, что родители снова пытаются лезть в мою жизнь, но я пытаюсь этого не показывать. Знаю, что сухая уверенность и спокойная категоричность действеннее. — Пап, прекращай, — в голосе появляются предупреждающие нотки. Поправляя перед зеркалом повязанную на шее белую косынку, нахожу в отражении багровое, как мое платье, лицо отца и задерживаю на нем автократический взгляд, которому у него же научилась. — Не вздумай вмешиваться, — предупреждаю достаточно жестко. — Со своей жизнью я разберусь сама.
— Да я и не собирался… Кхе-хе… — выдает отец хрипло, смущенно и явно раздраженно. — Правда ведь по дороге нам…
— Спасибо, — перебиваю его негромко, но твердо.
Еще один беглый взгляд, и я, не прощаясь, покидаю квартиру.
Честно признаться, рассчитываю на мягкое вхождение в зону турбулентности. Приезжаю в офис намного раньше положенного времени. Делаю кофе и занимаю рабочее место, намереваясь просидеть за работой минимум до обеда.
Но…
Нечаев собирает совещание отдела.
Едва эта новость добирается до меня, цепенею. Уставившись невидящим взглядом в экран монитора, даже моргнуть неспособна.
Бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах… Удары сердца не просто оглушают.
Они парализуют работу нервной системы, вызывая в моем организме какой-то глобальный катаклизм. Они превращают мои внутренности в фарш. Они размазывают по ребрам бушующие эмоции. Они в физическом смысле меня убивают.
Прижимая к груди задрожавшую ладонь, медленно двигаю ресницами. Натужно вдыхаю кислород. И быстро смахиваю выкатившиеся из глаз слезы.
— Ты в порядке?
Сочувствие, которое проявляет Алла, и дает мне силы собраться.
Ненавижу всякого рода жалость! А относительно Нечаева она и вовсе хуже средневековых пыток.
— Конечно, — выдыхаю и принимаюсь спешно собирать разложенные по столу документы.
Поставив листы боком, якобы с целью выровнять, громко стучу.
Марина-Арина, замерев на мне взглядами, на миг теряют нить разговора.
— Ноги моей не будет там, где меня не ценят, — продолжает одна из них в какой-то момент. — Ни за какие деньги.
— Да-а-а, — подобострастно поддерживает вторая. — Ты права, Арин. Молодец. Горжусь тобой, дорогая.
— Спасибо, Марин, — жеманничает «дорогая». — Я потому ей так и сказала… Дескать, подумаю. Посмотрю по вашему поведению.
— По вашему поведению! Конечно, Арин! — подхватывает гениальную мысль верная подруга.
Господи…
Трясу головой, чтобы отключиться от этой волны.
Каждый раз, когда слушаю этих кукушек, в моей голове, как сказал бы старый Ян, вступают в процесс размножения дрозды. Хотя он, конечно же, сказал бы откровеннее.
Боже мой… Ян!
Я же совсем не готова с ним столкнуться!
Но выбора нет.
По пути в конференц-зал разговариваю с Риммой Константиновной, которая в предвкушении встречи со своим любимым начальником вся раскраснелась, разулыбалась, глазами заискрила… Черт возьми, буквально расцвела! Разговариваю с ней, даже смеюсь, но уже в дороге чувствую, как сгорает воздух в моей атмосфере.
Некоторые факторы я контролировать не могу, как бы ни злилась.
Господи… Надеюсь, что я… Что я не выгляжу так же взбудораженно, как Римма Константиновна.
На пороге конференц-зала сердце замирает.
Вдох. Выдох.
Отсрочка.
Нечаева пока нет.
Присаживаюсь, выбирая самое дальнее от трибуны место. Угловое, чтобы не встречаться даже искоса взглядами. Уже кладу перед собой планшет, как вдруг появляются неразлучные Марина-Арина и вынуждают меня подвинуться. На место во главе длинного стола.
Поменяться с кем-либо не успеваю.
Хлопок закрываемой двери. Резкий обрыв разговоров. Решительные шаги.
Боже…
Задыхаюсь.
Кажется, в образовавшейся тишине это способен слышать весь зал.
Я не могу поднять взгляда, даже когда Ян Романович здоровается и беспристрастным тоном зачитывает план собрания. Уставившись в планшет, делаю вид, будто вношу какие-то важные пометки.
— Главный вопрос на повестке — оптимизация себестоимости производства, — высекает Нечаев тоном, лишенным каких-либо эмоций.
«Хочу, чтобы ты отдала все, что забрала…»
Голос, конечно же, узнаваем. До дрожи, вашу мать. Слышу его, и сквозь мое тело электрические разряды проносятся.
«Если меня не закроют, Ю, я буду тебя трахать…»
И все же… В реальности и в моей памяти будто два разных человека звучат. По тому жесткому деловому тону, который я слышу сейчас, в жизни не скажешь, что внутри этого мудака бушуют хоть какие-то страсти.
«Я тебя еще не пугал. А если уже боишься — делай выводы».
Облизывая губы, взволнованно их покусываю. С трудом сохраняя ровный ритм дыхания, нервно постукиваю по столешнице резинкой на кончике карандаша. Скидываю туфли, стискиваю бедра и напряженно отрываю пятки от пола. На носочках застываю.
Сердце навылет работает. С каждой секундой удары мощнее, чаще и свирепее.
— Через два месяца наш концерн запускает сборку пяти новых моделей, — с трудом улавливая смысл сказанного, вслушиваюсь в голос чертового Нечаева, словно в гребаную музыку. — Прогнозирование снижения себестоимости в этом классе автомобилей — наш шанс получить исключительное право на производство минимум одной модели.
— Ничего себе амбиции, — улавливаю шепотом Марины-Арины.
— Амбиции! — поддакивает вторая так же тихо.
— Лично у меня и без того работы… Знаете… Выше головы… — сопит себе под нос первая.
— Поручаю вопрос оптимизации Юнии Алексеевне, — чеканит Ян все тем же ледяным и не терпящим возражений тоном.
Но…
Я не могу промолчать.
— Прошу прощения, — толкаю напряженно.
Секундой позже вскидываю взгляд.
Вижу Нечаева. И между нами будто невидимые тросы прокладываются. Секунда, две, три… И они вспыхивают, словно фитили. Огонь расходится в две стороны. Детонация случается изолированно — внутри каждого из нас.
Я едва заметно вздрагиваю. Ян и вовсе остается невозмутимым.
Не разрывая контакта, раздвигаю ноги. Ловлю прикосновение прохладного воздуха. Переживая сверхсильное чувственное волнение, сжимаю бедра обратно.
— Вы хотели что-то сказать, Юния Алексеевна? — рассекает пространство тот же серьезный, сугубо официальный голос.
А мне кажется, будто он провоцирует. На глазах у всех с меня одежду срывает, обжигает ладонями, бросает на стол и… врывается в мое тело.
Судорожный вдох. Нездоровый азарт по крови. Бурлящий поток.
Возбуждение. Обида. Страх. Злость. Боль.
Блядь…
Почему ОН такой красивый?! Боже мой, почему ОН?!
Нечай — даже не кипяток. Градус гораздо выше.
Шпарит. Будоражит. Уничтожает.
— Юния Алексеевна? — повторяет с тем же спокойствием.
Ему будто в самом деле похрен на всех людей, которые за нами сейчас наблюдает, на то, что они улавливают этот бешеный накал между нами и сколько времени мы заставляем их ждать. Все, что он делает — усиливает давления конкретно на меня.
Зачем же ты целовал меня? Зачем касался? Зачем приказал братьям не трогать?
Я на грани. Вот-вот взорвусь.
Тогда как вынуждена говорить.
Вынуждена.
— Я прошу прощения, Ян Романович, но разве анализом и прогнозированием столь важных показателей не должен заниматься опытный специалист?
— Боитесь, что не справитесь? — выпаливает Нечаев в ответ, не давая мне возможности даже дыхание перевести.
— Нет, — толкаю с противодействующим нажимом. — Не боюсь.
Интенсивный обмен известными лишь нам двоим эмоциями.
Ужасающая величина. Запредельная мощь. Кризисная острота.
— Вас приняли в команду не для того, чтобы вы отсиживались на каких-то плевых отчетах, пока «опытные» работают. Включайтесь активнее, Юния Алексеевна. Вы же ради этого учились в университете?
«Титан…» — всплывает в моей голове.
Ведь сейчас Нечаев звучит как никогда жестко. Ощущение, словно этот робот прилюдно дерет меня розгами. Если внутри меня и есть хоть немного стали, то после этой речи она начинает окисляться.
— Да, Ян Романович, — произношу практически бездыханно. Иначе боюсь выдать себя — громким, рваным и частым вздохом. — Ради этого.
Последний разрывной контакт.
Несгибаемая воля. Поражающая ярость. Неутолимая жажда. Настигающая, словно торнадо, расправа.
И Нечаев, опуская взгляд к трибуне, резко заключает:
— Тогда вопрос решен.