30

Как много человеку мало…

© Юния Филатова

Ночной кумар не отпускает.

Я упорно играю роль уравновешенного специалиста планово-экономического отдела, заполняю нужные формы, веду расчеты, собираю данные для нового задания… А в голове, простите, Нечаев бродит.

Эта стадия одержимости в тысячу раз хуже вчерашней.

Не знаю, чем себя успокоить.

Я просто… Просто не в себе!

Голос его слышу… Стоны, хрипы, вздохи, сердитое рычание!

Глаза, губы, шею, руки, грудь, спину, пах, бедра, ягодицы… Все части тела вижу!

А моментами так погружаюсь в воспоминания, что, кажется, даже чувствую… Поцелуи, касания, укусы, тугие толчки.

Находясь на грани безумия, всячески стараюсь отвлечься. Так он еще и пишет весь день.

Пьянит с похмелья одуряюще. Усиливает зависимость. Привязывает.

Ян Нечаев: Постарайся закончить сегодня работу к семи.

Юния Филатова: Почему к семи?

Ян Нечаев: Потому что в 19:05 я буду ждать тебя на паркинге.

Такому Яну Нечаеву хочется сдаться. Сдаться без боя.

Глаза заливает слезами, и губы дрожать начинают, когда осознаю, что сегодня он точно будет рядом.

После заморозки нашего эпистолярного романа хватаю косметичку и иду в уборную.

Случайность, что не добираюсь.

Прилетает сообщение от сестры, которая, как всегда, мастерки переключает фокус моего беспокойства на себя.

Агния Филатова: Мне так плохо! Ты не представляешь… Я умираю!!!

— Где ты? — встревоженно выпаливаю в трубку пару секунд спустя.

— Не знаю… — протягивает Ага, горько всхлипывая. Икота и одышка говорят о том, что рыдает она уже давно. — И знать не хочу…

— Что случилось, Агусь? Кто тебя обидел? Ты цела?

— Нет… Нет… Нет… — шепчет отрывисто с пугающими меня паузами.

— Где болит, Ага? Где болит?

Она не дает никаких ответов. Срываясь, заходится в истерике.

— Ты можешь приехать?.. Можешь ко мне приехать?

— Конечно, — отвечаю без колебаний. — Скажи куда.

— Я домой не хочу… Там мама, папа… Встретимся у Мадины, хорошо? Я недалеко.

— Хорошо. Я уже выезжаю.

Возвращаясь в кабинет, впервые за все время работы отпрашиваюсь у Риммы Константиновны. Ссылаюсь на здоровье, просто потому что ничего другого в тот момент в голову не приходит.

Пока добираюсь на такси до Андросовых, сердце из груди вылетает. В голову лезут жуткие сценарии. От живости кошмарных картинок сама едва не плачу.

— Привет, — бросаю Мадине.

Машинально трогаю мягкие пальчики Рокси.

— Привет. В спальне, — оповещает подруга.

Киваю и, не в силах превозмочь беспокойство, сразу же туда бросаюсь.

Заплаканная Агния восседает на кровати в позе лотоса. Окружают ее десятки скомканных бумажных салфеток. При виде меня заходится пуще прежнего.

Обнимаю сестру, утешаю, поднимаю важные вопросы относительно ее состояния и того, что к нему привело, но никаких внятных ответов Агуся не дает.

— Мне просто больно… Сердце разбито…

— Кем?

Упрямо мотает головой.

— Он не стоит того, чтобы о нем говорить!

— Ага… Расскажи мне, будет легче.

— Ты же знаешь, что нам можно доверять? — подключается Мадина.

Мимолетно улыбаюсь малышке Рокси. Она отражает эмоцию, пока ее не отвлекает материнская грудь.

— Он хочет сломать меня, — высекает Агния без какой-либо конкретики.

— Кто он?

Снова вместо того, чтобы назвать имя, стойко подбирает дрожащие губы, вскидывает голову и непреклонно ею мотает.

— Увы, любовь, хотя она слепа, без глаз найдет, какими ей путями дойти до нас и властвовать над нами, — цитируя Шекспира, беззвучно заливается слезами.

И после этого в комнате становится так тихо, что слышно, как пыхтит, рассасывая грудь, Рокси.

Переглядываемся с Андросовой.

— Плохо дело, — резюмирует она.

— Ты… — шепчу Агнии я. — Ты это о Святике?

Давно не говорили об Усманове. Слишком давно. А ведь сестра была влюблена в него много лет.

Сейчас же… Закусывая губы, мотает головой.

— Я не скажу! Не скажу! Не спрашивайте меня!

Замолкаем, не зная, как действовать дальше. Высморкавшись, Агния заваливается на подушки. Тихо устраиваюсь рядом и обнимаю. Пока Мадина ходит по комнате, давая малышке постоять столбиком, приглаживаю волосы сестры и заглядываю в ее без конца вибрирующий телефон.

— Это у тебя Егор Нечаев записан как «Герыч гуманитарка», — догадываюсь, хотя на фотографии, которая высвечивает вызов, только ноги парня в светлых джинсах видны. Ноги парня, между которыми сидит Ага. По тату на внутренней стороне бедра ее узнаю. Это до сих пор непонятное мне «Е.» довольно высоко набито. Обычно ее не видно под одеждой. Но на фото юбка Агнии сдвинута едва ли не до белья, а рука парня почти касается буквы. И на второй фаланге его большого пальца тем же шрифтом выбито «А». — Серьезно? — выдыхаю шокированно. Пока в мыслях творится суматоха, шепчу: — Не очень красиво, знаешь… Если он тебе настолько неприятен, лучше просто не общаться. Игнорируй его, — закидываю удочку, рассчитывая, что она расколется в том, что меня заранее ужасает.

Только не это… Только не он… Хватит Нечаевых!

Агния флегматично смотрит на свой телефон. Но я вижу, что мои слова ей не нравятся. Краснея, она в какой-то миг поджимает губы и старательно уводит взгляд, чтобы не пересекаться со мной.

— Я у него тоже пока не «Моя Королева», — толкает обиженно.

Пока?

Господи…

— Хм… А как? — спрашиваю только для того, чтобы продолжать раскручивать этот клубок.

— Бешеная Мяукалка… Или Мурчалка… Что-то такое…

— Это из-за него?.. Из-за Егора Нечаева? — выдыхаю едва слышно. Сестра вскидывается, словно потревоженный звереныш. Взгляд дикий. В глубине — страх. — Из-за него ты плачешь?

— Конечно, нет!

Я киваю.

Секунда, две, три… И Агния срывается.

— Д-да-а-а… — голосит с такой болью, что остаться безучастной, как ни настраивайся, невозможно. — Он… Сволочь! Ненавижу его!

— Что он сделал?

— Ничего… Просто… Просто я узнала, что он был близок с влюбленной в него тихоней… И это вдруг… — замирая, задерживает дыхание. Прислушиваясь к себе, смотрит сквозь меня. — Ох… — толкает болезненно. — Задело смертельно, Ю…

Не обращаю внимания на то, как называет сейчас. Обнимаю крепче, чтобы утешить.

— Был близок? Прям близок? В том самом плане? — пытаюсь понять ситуацию.

— Вроде как… Вроде как орально… Наполнил Булочку кремом… — отстраняясь, приподнимается, чтобы найти меня глазами. — Я не должна на это реагировать… Он ведь и раньше спал с кем попало! Он просто животное! Но… В последнее время мы часто виделись… Много времени вместе проводили… Он ко мне ночами в окна лазил! Он смотрел так… Прикасался по-другому… И… Что-то изменилось… Да как он смеет?! А? Как он смеет?! — шепчет с безумными глазами.

— Ты… Ты влюблена в него? — спрашиваю осторожно.

— Что есть любовь? — с завораживающей сумасшедшинкой Ага вновь декламирует Шекспира. — Безумье от угара! Игра огнем, ведущая к пожару! Воспламенившееся море слез! Раздумье — необдуманности ради! Смешенье яда и противоядья… — излишняя экспрессия медленно затухает. — Хм… — слабо усмехаясь, сестренка блестит слезами. — Нет… Нет, я не позволю ему сделать с собой то, что сделал с тобой Ян Нечаев!

Больно ли мне слышать подобное? Очень. Несмотря на то, что подобное в любовных муках говорит моя собственная сестра.

— Ты не в себе, — шепчу ей. — Поспи.

Она часто кивает, будто только и ждала этого предложения.

— Прости меня… — выдыхает мне в грудь с неясным посылом.

За что? За то, что вспомнила о Яне? За то, что влюбилась в Егора? Боюсь уточнять.

Поэтому просто поглаживаю, прислушиваясь к тому, как постепенно выравнивается ее дыхание.

Пока Агния спит, пристраиваются на кровати рядом и Мадина с малышкой.

А мое и без того расшатанное равновесие вновь принимается раскачивать Ян. Ищет меня, забрасывает сообщениями, выговаривает, отчитывает, ставит ультиматумы… Я с трудом выдерживаю эту осаду. Пишу спокойно, что не дома. Но он не успокаивается.

Ян Нечаев: Я понял, ты прям, пиздец, труднодоступная. Что дальше? Сколько сможешь от меня прятаться? Ночевать где собираешься? Если что, адрес Поверина я знаю. И остаться тебе там не позволю! Кончай детский сад, Ю.

Краснею от злости. Хотя нет, вру. Дело не только в злости.

Он меня распаляет.

И… Этот напор по-хорошему трогает, невзирая на лексикон, который использует Ян-титан. Понимаю, что он встревожен. И я бы хотела его увидеть. Но… Слишком страшно. Предвкушение сродни ужасу.

Так бы и не пошла на контакт, если бы не сестра.

Проснувшись, Агния читает сообщения, которые пришли ей от Егора, и буквально слетает с катушек.

— Где мой меч самурая?! — выкрикивает, пугая едва успевшую открыть глазки Рокси.

— У тебя нет меча.

Слава Богу!

— У Валика есть!

— Ты не возьмешь его, — чеканит Мадина, когда я дар речи теряю.

— А вот и возьму! — заявляет во всю глотку. И с будоражащим переходом новую цитату из Шекспира выписывает: — С мечом в руках — о мире говорить[1]? Отличная идея!

— Еб твою мать, Агния! — прикрикивает Андросова. — Еб твою начитанность! Еб твою интеллектуальную подкованность! Учи ты физику, ма-харошая! Отрежешь парню член — его у него больше не будет!

— При чем тут физика?! Смотрите, что он мне написал! Смотрите!!!

Швырнув нам телефон, вылетает из комнаты.

Герыч гуманитарка: А че ты на меня накинулась? Обиделась, что не с тобой? Так ты не отбивайся, когда я к тебе подкатываю! Хотя нет… Нах надо! Тебя ебать — только хуй тупить.

— Черт… — выдыхаем с Андросовой в унисон.

Выбегаем в коридор, когда взбешенная Агния уже тащит длинный тонкий меч к выходу.

— Агуся, Агуся, — взывает к ней Мадина. — Мальчики Нечаевы не просто похотливые самцы. Они нежные. Очень ласковые. Спасибо родителям, которые их воспитали. Именно поэтому все девчонки с ума по ним сходят! И тебе… Тебе просто нужно изменить тактику, милая. И Егор будет твоим.

— Мне он не нужен!

— Эх… Ну еще не одна голову потеряет, пока ты будешь кричать, что тебе он не нужен.

— Убью его, не от кого будет терять!

Меня от горящего в ее глазах безумия натуральным образом в жар кидает.

Пока она вызывает такси, прилетает новое сообщение от Яна.

Ян Нечаев: Я обладаю охуенным терпением, Зай. Но даже у него есть лимит. Объявись, мать твою, чтобы я увидел, что ты жива-здорова.

И я решаюсь просить помощи у него.

Юния Филатова: Я приеду к вам в гараж, но не одна. Егор что-то написал Агнии, и она… Буквально с ума сошла! Хочет ехать к нему, не могу ее остановить. Прости. Мы у Мадины, но сестра уже вызывает такси. Может, ты вмешаешься со своей стороны?

Ян Нечаев: Уже выдвигаюсь в сторону дома. Разрулим.

Верю ему. Немного успокаиваюсь. Даже меч Агнии не так пугает.

— Я его так ненавидела… — шепчет сестра уже в такси, глядя в темное окно. — Он издевался всегда… Жестокие игры вел… Но… Знаешь, что меня удивляло и… эм-м… восхищало, что ли… — поворачивается, чтобы посмотреть. — Обладая силовым преимуществом, он ни разу не причинил мне боли… Даже когда я его лупила! Он мог бы раз и навсегда поставить на место… Осадить физически… Надругаться даже… Но он никогда… Никогда не причинял боли… До сегодняшнего дня…

— Ну он же не назло тебе с этой девочкой… Ты говоришь, что тебе на него плевать!

— Да! Потому что мне в самом деле плевать! Он просто Герыч! Просто дурь, которая сносит мне голову! Гребаный Егорыныч!

Глядя на то, с какой маниакальностью Агния поглаживает меч, даже таксист стремается.

А она вылетает из машины, едва та притормаживает. Готовая атаковать, врывается в гараж Нечаевых. Злится, когда не находит там виновника сего торжества.

— Где он?!

— Ты че, дура? — выдыхает Илья, первым замечая припрятанное в складках длинной юбки Агнии оружие.

И она направляет острие на него.

— Может, расскажешь сейчас Яну Романычу все, что говорил Юнии, когда встречал ее в течение этой чертовой пятилетки? Или то, что заявление в полицию писала вовсе не она? Или то, что тебе самому она нравилась и нравится, а? Я могу и в тебя «задонатить»! Снимай рубашку, жалко такую дорогущую кромсать. А вот твою плоть — с удовольствием!

Скольжу взглядом от оторопелого Ильи к мрачному Яну. Первый смотрит на брата, а второй — на меня.

— Что это значит? — хрипит вкрадчиво.

Похоже, его совсем не беспокоит угроза в лице Агнии. Странно, он ведь точно не знает, что меч — бутафория. Не в курсе даже Агния.

Не успеваю среагировать, как в гараже, к своему несчастью, появляется Егор. Сестра тут же обращает все внимание на него. Упирая острие меча младшему Нечаеву в шею, с улыбкой проговаривает:

— Дин-дон, кончилась игра. Дин-дон, оставь надежду на спасенье. Живых нет! Дин-дон, всем кошмарных снов[2], — напевает жуткую песенку.

— Харэ, — все, что, сверкая лютой ненавистью, выдавливает Егор.

— Знаешь, мне сегодня сказали, будто ты ласков… Интересно, с кем?! Мне кажется, это полная чушь! Но мне и не надо! Не поняла, что ты там со мной затупить боишься… Мальчик… Точно знаю, что, если бы у нас с тобой дошло до секса, ни о какой ласке речи бы не шло. Это было бы так порочно, что тебе бы прежде, чем овладеть мной, пришлось бы снять крестик!

И с этими словами Агния поддевает клинком висящую на шее Егора цепочку и срывает ее с него. А через мгновение озверевший парень перехватывает лезвие меча ладонью и выдергивает его у сестры из рук. Бутафория, но кровь проливается. Вероятно, по большей части из-за силы, которую приходится применить Нечаеву. Ведь порой, чтобы пораниться, достаточно и бумаги.

Егор отбрасывает меч, и тот, создавая невообразимое количество шума, падает у железной стены гаража.

Он… Он, должно быть, как и Агния, не в себе. Потому как, бросившись к сестре, он вдруг поднимает ее на руки и несет в сторону той двери, которая ведет во внутренний двор семьи Нечаевых.

Господи… Там ей точно нельзя появляться.

Агуся это понимает. Отбивается. Но лишь до тех пор, пока они не оказываются перед Романом Константиновичем.

— Привет, пап, — выдыхает Егор с уже знакомой мне выправкой. — Я поранился. Мы поднимемся в ванную, чтобы Агния обработала рану.

Ян прикрывает веки и стискивает челюсти. Это единственное, чем он выражает свою ярость.

— Порезался? — переспрашивает Роман Константинович, в который раз удивляя невозмутимостью. Очевидно, именно от него у Яна столь же крепкое самообладание. — По краю лезвия ходите?

— Уже решено, — толкает Егор крайне странный ответ.

— Ну идите, раз решено.

Не знаю, куда себя деть, когда наши младшие уходят.

А Ян… Он так просто подходит и, надавив мне на поясницу, подталкивает в распахнутую дверь. Дверь, из-за которой, вообще-то, можно и не вернуться. Или вернуться, но не со своей фамилией.

Боже…

Зажмуриваюсь и шагаю.

— Привет, Юния, — усмехается производитель идеальных Нечаевых, когда я удосуживаюсь открыть глаза.

— При… А-у… Добрый вечер, Роман Константинович!

— Проходите в беседку. Мясо и овощи уже на мангале. Скоро ужинать будем.

— Спасибо, — шепчу я.

Ничего другого не получается придумать. Не могу же я бросить Агу одну.

О Господи…

— Здесь так красиво, — выдыхаю в восхищении. В прошлом я была у Яна дома поздней осенью и зимой. Уже тогда была потрясена уютом, но не подозревала, что летом настолько лучше. — Нереальная сказка!

— Маме будет приятно, — сухо отзывается Ян.

Тут я понимаю, что с минуты на минуту увижу и Милану Андреевну, и нервы по новой разбирают.

Еще и Илья… Подошел с отцом к мангалу, оставив нас с Яном наедине.

Что мне делать?

Не знаю, куда глаза деть. А уж руки и вовсе словно лишняя часть тела — не получается найти им применения, они мешают.

В беседке мне воздуха, пространства… Мира мало!

И вместе с тем… Едва зацепившись за Яна взглядом, наглядеться не могу. И уже сейчас понимаю, если бы коснулась — жадничала бы, чтобы напитаться, и не удовлетворила бы это желание. Поцеловала бы — одурела бы от голода, и не насытилась бы даже спустя всю ночь.

Как много человеку мало… Очень точно мудрец сказал.

— Прости… — выдыхаю взволнованно.

Ян притягивает ближе, чтобы прижаться губами к моему уху.

По телу тотчас разлетаются мурашки. Но этот марафон мне еще удается скрыть. Обличительной становится дрожь, когда в ушную раковину вбивается приглушенный и жаркий шепот.

— Будешь наказана. Позже. Сейчас расслабься.

Боже…

Расслабиться? Как?

[1] Все цитаты из «Ромео и Джульетта».

[2] «Дин-дон, я пришла…», Вокалоиды.