42

Выбор давно сделан.

© Ян Нечаев

Просыпаюсь без рывков, но с четким ощущением, будто кто-то на спину лег, чтобы разбудить. Кожу тотчас накрывает дрожью. От нее я и вздрагиваю. Упираясь ладонями в матрас, переворачиваюсь.

Едва понимаю, что Юнии нет рядом, вскидываюсь.

На автомате натягиваю трико и так же бездумно хватаюсь за сигареты.

Потом говорю себе:

— Стой.

Догадываюсь ведь, куда пошла. Знаю, что должен делать.

Тихо пересекаю зону гостиной. Трясущимися пальцами касаюсь столешницы. Оставляю сигареты, а заодно выдерживаю равновесие.

Косметички, за которой я все последние дни неотступно наблюдал, нет.

События развиваются по предполагаемому сценарию. Но жути, которая окутывает саваном душу, это не отменяет.

Шорохи из уборной резко превращаются в беспорядочный шум.

Снова в дрожь бросает, отмечаю отстраненно.

Господи… Дай мне силы…

Открыв нижний угловой шкафчик, скольжу ладонью вглубь, пока дерево не вдавливается в плечо. Нащупав бритву, вместе со скотчем от поверхности отрываю.

Забрал ее еще до того, как закралось понимание, что Ю — моя хрупкая светлая девочка — сама себя режет. С ее слов решил, что позволяет какой-то гребаной тварюге использовать эту хрень во время секса. После разговора с Повериным дал волю чутью, которое с первого контакта орала сиреной, что никакого секса у моей Ю ни с кем не было и нет, и вот тогда оглушило по-страшному.

Когда нашел этот ее, мать вашу, клад… Когда увидел, что все до мелочей сберегла… Когда осознал, что порезами этими глушит какую-то боль… Убило.

Не соврал. И не преувеличил.

Около часа неподвижно в машине просидел. Застыв в оцепенении, справлялся с эмоциями.

Хотелось в тот же миг вывалить всю эту информацию на Ю, пристегнуть к себе ремнями, проникнуть в ее голову, контролировать ее мысли, порывы и желания… Да что там! Каждый чертов вдох и выдох рвался отслеживать!

Она злилась, что я слишком настойчив. Но, блядь, она даже не подозревала, что это я еще сдерживаюсь.

Я старался изо всех своих сил.

Господи… Дай еще…

Яростно сжимая челюсти, шагаю в сторону уборной. На ходу ошметки клейкой ленты выкидываю. Без каких-либо предупреждающих сигналов распахиваю дверь и решительно преодолеваю разделяющее нас с Ю расстояние.

Перебирая пальцами клятую бритву, строго спрашиваю сразу за все:

— Это ищешь?

Даю понять, что поймал на горячем. Припираю к стенке, потому как чувствую, ее же саму эта ложь вусмерть вымотала.

Взгляд поднимает, чтобы убедиться. Тут же закусывает губы, скулить начинает, слезы по щекам льются, но девочка моя упрямо держится.

Держится, пока не шагаю, чтобы обнять.

Стоит лишь прикоснуться, неровный ряд задушенных всхлипов ломается, и Ю выпускает крик. С этим криком вдыхает в меня боль такой интенсивности, что кажется, как только она дойдет до сердца — умру.

Спасает лишь то, что умирать я не имею права.

Нет, умирать я не имею права.

Господи… Дай силы… Дай…

И все эти силы я использую, чтобы прижать бьющуюся в истерике Юнию еще ближе к своему разодранному сердцу. Перебиваю ее нежным ароматом запах крови, который так проворно подтягивает память. А в остальном… Все на облегчение ее страданий ставлю. Даже когда крик переходит в хрип, выплескивает в меня столько всего, что плоть одновременно и процессу горения поддается, и режиму заморозки. Разрезает кристаллами льда, распирает и сжигает дотла.

Мокрый по пояс, исцарапан, местами даже покусан. Зажимая зубами кожу у меня на плечах и груди, Ю тормозит истерику.

— Блядь, Зай… — злюсь на уничтожающее ее упрямство. — Да выкричись ты, мать твою!

Мотает головой. Губы растерзаны в кровь. Слезы бегут безостановочно.

Задыхается. Заикается. Захлебывается.

— Не х-хочу кри-чать… Не б-буду б-боль-ше…

— А что ты хочешь? Дать тебе чертово лезвие?

Кивает, выражая не только безумную зависимость от этих проклятых повреждений, но и стыд, и страх.

— Что будешь делать? — сохраняю ровный тон строгого родителя, в то время как психологически от ужаса до отчаяния летаю. — Давай сразу проясним: наносить себе раны я тебе больше не позволю, Ю. Чего бы нам это ни стоило. Запомни это раз и навсегда.

— Нам? — протягивает потрясенно.

— Это наша общая проблема.

— Нет… Ты не можешь… Не должен… Просто отдай мне мои вещи, и…

— И что, Ю?

— Я уйду…

— Куда ты уйдешь? — выдыхаю крайне спокойно, тогда как рвется крик. — От меня уйдешь? Уйдешь, Ю?

Прячет новые потоки слез. Но я обхватываю ее лицо ладонями и заставляю поднять взгляд.

Глаза в глаза. И этого достаточно, чтобы завыть в голос.

— Хочешь, режь меня, Ю. На, — вкладываю бритву в ее трясущуюся ладонь. Она ее вдруг и брать не хочет. Рыдая, отдергивает руку. Но я сжимаю ее пальцы вокруг рукояти. — Держи! Режь!

— Нет, нет, нет… Нет!

— Почему нет-то?

— Тебе я причинять боль не хочу! — кричит сердито и отрывисто. — Ты с ума сошел?! Ни за что!

Разжимаю пальцы, и бритва тут же падает на пол.

Юния закрывает ладонями уши и выбегает из ванной. Следую за ней, пока не нагоняю в зоне гостиной. Разворачиваю лицом.

Тяжело переводим дыхание. В унисон. Не прекращая сражаться взглядами.

— Если не хочешь причинять боль мне, то помни, Ю, что каждая твоя рана для меня болезненнее собственной, — сообщаю с устоявшимся, но не всеобъемлющим спокойствием.

Она отвечает громоподобными рыданиями.

У нее трагедия. Ебаный конец света. Понимаю. Знакомо.

— Ты не должен был это знать… Не должен… Не должен… — повторяет, как заведенная. — Боже… Нет, нет, нет… Я этого не переживу теперь…

— Переживешь, — выдаю сдавленно, когда толкается мне в грудь головой, выбивая весь воздух.

Обнимая, восстанавливаю дыхание.

А вот Юнии его не хватает критически. Слышу, как заходится.

— Ну же, Одуван. Проорись. Я все о тебе знаю.

— Все?..

— Все.

— Я… Мне… Мне уйти надо…

— Не надо.

— Пусти… — бьется в панике. — Пусти!

— Не пущу.

— Я тебя ненавижу!

— Ок, — принимаю без каких-либо проблем.

А вот ее следующий выпад пропускаю.

— Я тебя люблю!

Засаживает под дых.

Прищуриваясь, стискиваю зубы.

— Ты слышал?! Ты же мне никогда подобного не скажешь!

— В этом слове ни хрена ценного нет.

— Только для тебя, Ян! Пусти! Пусти! Пусти… Ну, пожалуйста… Пожалуйста!! — от агрессии до жалобной мольбы мечется посекундно. — Пусти!!

— Взрывайся, Зай. Не держи. Держать — моя прерогатива.

Она замирает.

Смотрит глазами, полными слез, дрожит губами и снова нападает:

— У тебя всегда все «терпимо»!

Толкая меня в грудь, снова пытается уйти.

И снова я ей этого не позволяю.

— Да ты… Ты достал меня! Я сейчас… — глядя мне глаза, дышит так часто, что физическое состояние выходит на передний план.

Я боюсь, что этот приступ перерастет во что-то фатальное.

Но тем же ровным тоном подталкиваю:

— Взрывайся.

Она глубоко вдыхает, протяжно выдыхает и, наконец, вопит. Вопит с таким ужасом, что мне, чтобы сдержать собственный рев, приходится окаменеть, остановив все функции.

На финальных аккордах отмираю. Едва успеваю подхватить на руки, когда полностью обмякает. Уверен, что отключилась. Несу к кровати, словно тряпичную куклу.

Господи… В каком аду она побывала?

Господи… Дай мне силы…

За грудиной что-то разбухает и подпирает горло. Глаза режет выедающей слизистую влагой.

Сглатываю. Сглатываю. Сглатываю.

С трудом, сука, эту сырость проталкиваю. Судорожно вздыхаю, когда пути освобождаются, но продолжают неестественно сокращаться.

— Я-я-ян… — шелестит Юния, оживившись. Не давая возможности отстраниться, цепляется за мои плечи. — Я-я-ян…

Слышу, что ей до сих пор не хватает дыхания.

— Я здесь, Ю. Остаюсь с тобой. Вот моя рука. Держи.

— Держу, — шепчет, пока сплетаемся пальцами.

Взглядами сцепляемся, когда сажусь на кровать рядом с ней.

Понимаю, что нужно переключить ее внимание. Отвлечь от того, что тревожит. Полностью придет в себя, будем говорить дальше.

— Можешь спеть, Зай?

— Нечаев, ты в своем уме?.. Нет, это я… Я сошла с ума…

— Спой, Ю.

— Я не знаю, что… — протягивает, продолжая всхлипывать. — Ни одной строчки в голове…

— Як зійдуть сніги із гір потоками, ой, глибокими, навесні. Квіткою наснишся синьоокоювдалині мені, вдалині… — заряжаю приглушенно, чтобы задать старт. Ю затихает. Смотрит и даже не моргает. На миг и дышать прекращает. — Знаешь же эту песню? Ты пела ее на одном из концертов в девятом классе. Ну давай, вспоминай, — шепчу осторожно, чтобы не нарушить исцеляющий вайб, который с первых нот удалось поймать. Неосознанно сдвигаю брови, но продолжаю старательно: — Але осінь отой слід листям не вкрила, бо до тебе навесні я повернусь, мила… Твої руки я візьму знову в свої руки, не розквітне поміж нас жовтий квіт розлуки.

И замолкаю, едва она подхватывает:

— Не ховай очей блакитний промінь, заспівай мені в останній раз. Пісню ту візьму собі на спомин. Пісня буде поміж нас! — дрожь постепенно пропадает из голоса Ю. И пару строк спустя я уже заслушиваюсь его чарующей мелодичностью, жмурясь, как когда-то давно. Сердце становится тяжелым, а дыхание — поверхностным, но я не делаю ничего, чтобы с этим бороться. — Бо твій голос, бо твій голос — щедра повінь. Я мов колос, зелен колос нею повен.

— Жовтий лист спаде, і виросте зелений, а ти в пісні будеш завжди біля мене[1], — присоединяюсь на последних строчках припева.

После этого мы молчим. Но тишина ощущается комфортной.

— В первый год в Германии я много раз пробовал сыграть мелодию к этой песне на гитаре, — делюсь долгие минуты спустя, нежно лаская ее пальцы.

Она в ответ гладит мои. И этого достаточно, чтобы сердце пропускало удары.

— Получилось?

— По-моему, ни хрена похожего, — признаю с подобием на улыбку. — Но для кавера довольно неплохо.

— Сыграешь как-нибудь?

— Обязательно, — обещаю. И сразу же возвращаюсь к серьезному разговору: — Зачем ты это делаешь, Ю?

Она вздыхает и пытается забрать руку.

Сжимаю.

Взгляд тоже удерживаю.

— Когда накрывает тревога, порезы отрезвляют сознание, дают возможность с душевной боли переключиться на физическую и дарят чувство контроля… Я знаю, что это ненормально. Я с этим справилась в конце первого года без тебя. Все, что ты видел — это старые шрамы. После твоего возвращения я сделала два.

— Когда?

Блокируя эмоции, собираю факты для последующего анализа.

— Первый раз, когда ты задержался в командировке, — шепчет, потираясь щекой о подушку. — Меня разобрала паника, что ты снова пропадешь.

— А второй раз?

— Когда ты вернулся… Я боялась идти к тебе в кабинет…

— Чего боялась?

— Того, что из-за тоски не справлюсь со своими чувствами.

— Значит, в прошлом тоже из-за меня началось?

— Ну да… Это всегда было связано с тобой.

— Ю, — выталкиваю сипло, наклоняясь, чтобы прикоснуться к ее лбу своим лбом. — Ментально я всегда с тобой. И я сделаю все, чтобы быть с тобой и физически. Во всех проявлениях. Я вылезу из кожи, Ю. Хребтом лягу. Но если что-то или кто-то в какой-то момент помешает, ты должна понимать, что я вернусь. Всегда. Выбор давно сделан. Ты самый важный человек в моей жизни. Ты — всё.

[1] «Пісня буде поміж нас», Владимир Ивасюк.