43

Знаешь, есть такая форма отношений,

которую называют зависимостью…

© Юния Филатова

Второй раз я просыпаюсь на рассвете. Открывая глаза, с опаской дышу. Боюсь, что снова накроет.

«Раз, два, три, четыре…» — считаю мысленно.

И на пятой секунде с тихой радостью убеждаюсь в том, что сердце бьется спокойно.

Вдыхаю глубоко. Медленно выдыхаю.

Ян обнимает со спины. Одна его рука находится под моей шеей и сжимает плечи, вторая обвивает талию. Нога просунута между моих ног, не позволяя сомкнуться коленям.

Я не помню, в какой момент мы освободились от одежды, однако сейчас совершенно точно оба полностью обнажены.

Мне нравится ощущение давления эрекции Нечаева, но еще больше по кайфу стыковка его мощной груди с моей спиной. Согревающий жар и завораживающая мужская сила дарят чувство безопасности, в которой хочется нежиться вечность.

И все же… Накопив впечатлений, я осторожно освобождаюсь, чтобы подняться.

— Рано еще. Спи, — сипло выдыхает мне в ухо Ян.

Сгребая обеими руками, с каким-то невыразимым трепетом прижимает к себе обратно. Тепло так, что впору начинать плавиться, а у меня мурашки бегут.

— Хочу успеть разобрать вещи. Коробки меня нервируют, — шепчу прерывисто.

Замираем.

Пока Ян принимает эту информацию, я ее с опозданием осознаю.

— Раз так… — протягивает глухо и отпускает, давая возможность подняться. — Если что-то из моего барахла будет мешать, смело перекладывай, — добавляет, когда я, стараясь не стесняться своей наготы, спешу в душ. — В общем, ориентируйся на свое удобство. В плане быта я гибок, всегда подстроюсь.

Оглядываясь, задерживаю взгляд на безумно красивом и сексуальном мужском теле. Любуюсь неосознанно. И думаю о том, как хорошо, что я способна зависать в таких обыденных моментах.

— Не представляешь, сколько женщин мне сейчас бы позавидовали, — замечаю простодушно. Щеки вспыхивают, едва понимаю, что настолько двояко мои слова прозвучали. — Я имею в виду твою гибкость, конечно! В быту! — безнадежно горю, пока Ян улыбается.

А потом…

Моя нервная система, реагируя на родной смех, поддается основательной встряске. Бросаюсь к нему, чтобы обнять. Все тело со вчера будто волшебными бинтами обмотано. Впервые за долгое время раны не беспокоят. И как только прижимаюсь к Яну, внутри распускаются райские цветы.

Он гладит меня ладонями. Касается губами моих волос, лба… Пока не вскидываю лицо.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой в душ? — шепчет после затяжного страстного и, как мне кажется, одновременно романтического поцелуя.

— Нет, Ян… Буду благодарна, если ты дашь мне пару минут.

Нечаев хмурится. Медлит с ответом. Но по итогу все-таки кивает.

— На лоджию выйду, Ю. Покурю.

На том и расходимся.

Стоя под теплыми струями душа, я, что ни странно, жалею о сделанном выборе. Мне не хватает Яна. То и дело поглядываю на дверь. Жду его и очень радуюсь, когда он возвращается.

Встречаемся взглядами, будто для проверки.

Порядок?

Да.

Лишь после этого Ян берет свой ноутбук и садится с ним на диван. Под ненавязчивым наблюдением я спокойно заканчиваю все утренние процедуры, втираю в кожу уходовые средства и без спешки занимаюсь волосами.

Нечаев вроде и погружен в рабочие проекты, но взгляды его ловлю очень часто. Смотрит каждый раз так, словно ему в самом деле интересно, чем я занимаюсь. То хмурится, то выгибает в недоумении бровь, а порой и усмехается.

— Ты что будешь? Кофе или чай? — спрашивает, когда я покидаю стеклянную клетку ванной.

— Кофе.

Пока он готовит напитки, стягиваю полотенце и, порыскав по коробкам, надеваю трусы и майку. Поразмыслив, прикрываю низ тела короткими трикотажными шортами.

К тому моменту, как Нечаев приносит две чашки кофе и, оставив их на журнальном столике, возвращается к работе, я уже разбираю первую коробку.

— Я не буду передвигать твои вещи, просто повешу свои блузки рядом с твоими рубашками, а юбки рядом с брюками. Можно? Мне удобно, когда основная одежда, которую я ношу, слева от зеркала.

Еще вчера мне бы было стыдно делиться этими заморочками, но сегодня… После того, как он убедил, что улетел в Германию под давлением обстоятельств… После того, как с искренним сопереживанием и потрясающей чуткостью принял мою больную одержимость порезами… После того, как с покоряющей меня силой и восхищающей мудростью остановил мою истерику… После всех душераздирающих признаний… Я чувствую потребность раскрываться.

Даже сейчас, когда он по моей же просьбе притормозил с расспросами, хочу с ним говорить. Хочу, чтобы он слушал. Хочу, чтобы находил в ответ слова, которые так и не сумели отыскать мои родные.

— А платья? Ты же их тоже носишь часто. Убери что-то мое, чтобы все твои офисные наряды в один ряд вместились.

И снова моим щекам горячо. От заботы и внимания, которые дороже всего на свете.

Отзывается этот поступок и глубоко в сердце. Там заживают ранки, которые даже не Ян наносил.

Громко вздыхаю и улыбаюсь.

— Тогда я перевешу твои брюки направо, — говорю так же шумно, как и дышу. Хватаюсь за напиток, чтобы хоть как-нибудь перебить волнение. Отпиваю и снова млею. Ведь этот кофе сварил для меня Ян. — Спасибо, — салютую чашкой. — Очень вкусно.

— Обращайся.

Я не знаю, настолько нормально, учитывая все, что у нас было, смущаться от подобной фразы. Но факт в том, что смущаюсь.

Боже мой… Ян столько эмоций у меня сегодня вызывает! Мою эндокринную систему качает немыслимо.

— Я то плакать хочу, то секса, то смеяться.

Лишь услышав голос Нечаева, осознаю, что выплеснула мысли вслух:

— Ну, существует же поговорка: счастье любит ржать и трахаться, а не эту вашу тишину.

— Ян! — выдыхаю с непонятными самой себе интонациями. Вроде и возмущаюсь, но как-то чересчур весело. Отставив чашку на стол, прикладываю к пылающему лицу одну из блузок. — Я это случайно сказала.

— А я неслучайно подхватил.

В его голосе тоже слышится смех.

Не могу не высунуться из «укрытия», прежде чем юркнуть в гардеробную.

С трудом дыхание перевожу. Нагляделась же до тахикардии.

Хорошо, что большая часть коробок здесь. Какое-то время работаю спиной к Нечаеву.

— Нам в паспортный к половине девятого, — напоминает чуть позже.

— Да, Ян… Успеем, — обещаю, не отвлекаясь от дел. — Знаешь, есть такая форма отношений, которую называют зависимостью… — нахожу в себе силы, чтобы делиться тем, что остро.

— Как правило, зависимостью чувства других называют те, кто в своей собственной жизни ничего ярче симпатии не испытывал.

— То есть ты не поддерживаешь ту теорию, по которой человек должен быть изначально счастлив один? — спрашиваю, старательно подбирая слова.

Поправляя платье на вешалке, не самым осторожным способом стреляю взглядом в невозмутимого и, как всегда, уверенного Нечаева.

— Проверял я, Ю, эту теорию. Не работает, — признает серьезно, провоцируя на моей коже новый слет мурашек. — Да, закрывая базовые потребности и реализуясь в выбранной сфере, испытываешь удовлетворение. Но если не с кем его разделить, это состояние весьма и весьма непродолжительно. У каждого есть человек, который так или иначе постоянно в мыслях. Который словно тень твоя. Без которого сердце будто вполсилы бьется. Увидев или попробовав что-то новое, невольно задаешься вопросами… — выдерживает небольшую паузу. — А что бы сказала Ю? Как бы она посмотрела? Что отразилось бы в ее глазах? Гордилась бы она мной? Радовалась бы вместе со мной? Плакала бы? Или смеялась?

Смотрю на него и дышать не могу.

— Это тяжело. Временами — пиздец как больно. Но без этого еще хуже. Невкусно, Ю.

Затрагивая тему зависимости, я собиралась рассказать о том, что происходило в моей жизни, когда он исчез. Но после этой исповеди ничего выдавить неспособна.

Отворачиваясь, молча заканчиваю распаковку вещей. В голове рой мыслей гудит, но высказать хоть что-то так и не получается.

Коробку со своими воспоминаниями, так и не решившись ее открыть, прячу на верхнюю полку гардеробной Нечаева. Рядом сажаю зайца, которого мне когда-то по его просьбе принесла в больницу Милана Андреевна.

Быстро переодеваюсь в один из офисных луков, поправляю волосы и подкрашиваю губы.

— Зачем ты сделала эту татуировку, если постоянно заклеиваешь ее пластырем?

То ли я себе надумываю, то ли в голосе Яна, и правда, слышатся подозрительность и настороженность… Суть в том, что я вздрагиваю и смотрю на него, выдавая страх.

— Мне она не совсем нравится… Хочу кое-что переделать, — приходится соврать.

— Могу я взглянуть ближе?

— Нет! — выпаливаю слишком резко. И спешно исправляюсь: — Не сейчас, Ян. Дай мне время.

— Хорошо.

И часы спустя на повторе крутятся слова Нечаева. Концентрироваться на своих профессиональных задачах сложно. Хорошо, что в субботу рабочий день сокращенный.

— Точно сама пойдешь? — спрашивает Ян, когда прошу его подбросить к родителям. — Знаешь же, что у меня есть веские причины, чтобы беспокоиться. Последний раз, когда ты без меня к ним поднималась, назад выбежала зареванная.

— Ах, Ян… Не вспоминай ты… — толкаю взволнованно. — Я теперь другая. Да и мама с папой изменились. Плакать меня они больше не заставят.

— Если что не так, сразу меня набирай. Я тут недалеко буду. В одно место заскочить нужно. Ты сколько у своих пробудешь?

— Дай мне час.

— Хорошо. Ровно через час я за тобой приеду.

Слившись несколько раз в поцелуе, прощаемся.

Обстановка дома, конечно, царит напряженная.

И это еще до того, как я, раскатывая тесто на вертуты, между делом объявляю:

— Мы с Яном Нечаевым будем жить вместе.

Ага, переставая жевать виноград, замирает с открытым ртом.

— О… Господи… Боже мой… — выдыхает мама, оседая на ближайший стул. Сидящий на диванчике отец и вовсе в статую превращается. — Ты же несерьезно?

— Серьезно. Решение принято осознанно, — отвечаю спокойно, продолжая заниматься тестом.

— Нет, это не может быть обдуманным, — кряхтит папа.

— Юния, дочка…

— Не надо меня переубеждать. И вспоминать плохое не стоит. Ни к чему эта мелодрама. Вы Яна совсем не знаете.

— Думаешь, ты знаешь? — выдает мама дребезжащим голосом.

— Я его чувствую, мам. Я с ним, как за каменной стеной.

— Ты ошибаешься…

— Ошиблась я, когда поверила тому, что о нем говорили другие! Все было ложью!

— Что все?

— Все, мам! Даже это гребаное заявление об изнасиловании — очередная фикция!

— Это он тебе сказал, что фикция? Заявление было! Нам в школу сигнал приходил! Алексей, подтверди.

— Конечно. Так и было.

Оставляю тесто, чтобы повернуться к родителям лицом.

— И какое это заявление, мам? Такое же, как склепала ты? Его потом забрали! Если бы Ян реально кого-то обидел, отец бы с него шкуру содрал! Их так воспитывают… Но ты ведь не знаешь Романа Константиновича. Ты и о нем плохо думаешь. А он человек с большой буквы! Послушайте Агусю. Она ведь точно мыслит трезво.

— А откуда, прости, Агнии твоих Нечаевых знать? — бухтит папа возмущенно.

— Я знаю Нечаевых, — вступается неожиданно появившийся в кухне дедушка. — Все верно Юния говорит. И за Яна Нечаева я лично поручиться могу. Заявление — клевета. Я беседовал с так называемой жертвой. Ничего у них не было. Все от обиды натворила. Потом сама же плакала и просила вместе с родителями у Нечаевых прощения.

— Пап, насчет твоего мнения мы в курсе. Но оно не клеится с тем, что случилось позже.

— Вы такие смешные… — все, что могу вытолкнуть в приступе слепой злости. — Меня ведь Нечаев тоже не насиловал! Что случилось-то???

— Мы смешные? Разобьет тебе снова сердце, придешь же к нам! Будешь плакать и…

— Да если и буду, мам… — на эмоциях задыхаюсь. — Если и разобьет мне кто-то сердце, твоя задача — пожалеть! Это все, что мне от тебя было нужно, мам! Все, понимаешь?! Если бы вы меня поддержали тогда, все бы было по-другому! Я не виню, просто говорю, как чувствую. И сейчас…

— Дочка…

Слезы подступают, а я не хочу их проливать. Обещала Яну.

Разворачиваюсь и молча иду в свою опустевшую комнату.

Руки в муке. Стараюсь это игнорировать. Ложусь на кровать и просто прячу их под мышки.

— Дочка, — проскальзывает в спальню мама. Вместе с папой замирает на пороге. — Прости нас… Мы тебя любим…

— Очень сильно любим… — вторит отец.

— Я вас тоже, — шепчу и устало прикрываю глаза. — Сегодня подала заявление на загранпаспорт. Скоро по работе в Японию полечу.

— В Японию? — протягивает мама недоверчиво.

— Да.

— Пойдем скорее на кухню. Расскажешь.

Соглашаюсь, потому что сама всеми силами пытаюсь затушить возникший конфликт. Делюсь деталями со всеми подробностями. Родители, проявляя участие, расспрашивают до мелочей. И, что не может не радовать, хвалят меня и говорят, что никогда во мне не сомневались.

— Ты такая молодец, дочка! — повторяет мама едва ли не в десятый раз. Отправляя в духовку последние вертуты, мечтает о том, как расскажет про мои успехи родственникам и коллегам. — Ой, Юнь, ты только побольше фотографий сделай. Там такая культура! Твоя утонченная красота на фоне всей этой восточной эстетики потрясет всех!

— Потрясет всех настоящая девочка Сукэбан, — посмеивается Ага.

— Хоть сегодня с этими Сукэбан придержите коней, — ворчит папа.

— Они не на конях ездят, папуль. На байках, — дразнится сестра. — Ты же видел, наша Юния круто гоняет.

— Господь Вседержитель…

— Ну, хватит вам…

Шум голосов стихает, когда звонят в дверь.

— Открою, — отмирает первым дедушка.

У меня сердце принимается с утроенной скоростью работать.

И не зря.

Потому что мгновение спустя на кухне появляется Ян Нечаев. Но не один. С ним вся его семья.