52

Болезненно? Хронически, Ю.

© Ян Нечаев

Что способно убить мужчину? Тщеславие.

Футбол оставался вроде как моей единственной нереализованной мечтой. Сколько раз за эти годы я хотел просто выйти на поле и погонять мяч? Не счесть. Суть в том, что столько же раз я сдерживался. Увы, но бег, прыжки и слишком резкие движения, несмотря на произошедшее за последнее десятилетие развитие медицины, для носящего металлоконструкции человека до сих пор нежелательны. Но стоило лишь увидеть, как загораются при упоминании футбола глаза моей Юнии, и я в очередной раз вышел за пределы своих возможностей.

Тщеславие. Да, именно оно. Сука.

Я все еще что-то доказываю. Я буду так поступать всю жизнь с Ю.

Хочу делать свою женщину счастливой. Хочу баловать, холить и лелеять. Хочу в ее глазах быть лучшим мужчиной.

Есть восторг, с которым бьется мое сердце, когда ноги касаются мяча. И есть жар удовольствия, который охватывает всю площадь груди, когда с восхищением смотрит Юния. Первое в сравнении со вторым ничтожно. С первым я способен совладать. От второго не могу отказаться.

Я подавляю все чувства и порывы, которые мешают Ю быть счастливой. Это и страх за нее, когда она за рулем мотоцикла. Это стремление контролировать ее неотступно, двадцать четыре на семь. Это эгоистичная потребность вести слишком частые серьезные диалоги, с целью бесконечного копания в ее голове и ненавязчивого внушения собственных мыслей.

Я, как сказал папа, учусь заново «ходить».

Принимая душ после игры, чувствую себя тем заряженным пацаном, которого ждет у раздевалки «та самая». Только вот ногу тянет, и в пояснице жар не стихает. Это повторяется после каждого любительского матча. Списываю на то, что организм привыкает к новому виду нагрузки. Терплю либо же просто игнорирую. В силу характера не рвусь разводить панику. Не пройдет, после Японии смотаюсь в Германию на внеплановое обследование. А пока не о чем и думать.

Пересекая освещенное поле, двигаем с братьями в более темную зону спортивной площадки. Там все близкие собрались. Только Шатохиных нет — улетели на свой остров.

— Завтра приезжай на примерку, — говорит Оля Ю. — Я с утра декольте доделаю, можно будет оценить промежуточный результат и поправить погрешности.

Увидев нас, девушка резко замолкает и, краснея, опускает взгляд. Знаю, что виновником такой острой реакции является Илья. Незаметно толкаю брата в плечо, чтобы не пялился так явно. Он наклоняет голову, прочесывает пятерней по влажным волосам, с хрипом прочищает горло. Бросает на Олю еще один, сука, беспалевный взгляд и идет к замыкающим круг Фильфиневичам.

Я упираюсь спиной в шведскую стенку и подтягиваю между ног Ю. Обнимая руками, прижимаю к себе задом, она смущается как девчонка. Будто и не она пару часов назад объезжала мой член. Будто не она тряслась утром от возбуждения, когда его сосала. Будто не она кончала по несколько раз за один контакт.

— Мне дико нравится этот контраст, — шепчу с ухмылкой ей на ухо.

Ю переминается с ноги на ногу, судорожно впивается пальцами в мои сцепленные на ее животе кисти и, привставая, ласково трет щекой у меня под подбородком.

— Какой контраст?

— Между нежным Одуваном и порочной Заей.

— Ян… — выдыхает задушенно.

Поймав, как мечет взглядом по толпе, смеюсь.

— Нравится, что с твоими бесами знаком только я, — добавляю совсем тихо.

Кажется, эти слова паром оседают в ушной раковине Юнии. Ведет плечами, вздрагивает. И явно не от вечерней прохлады, мотоциклетная куртка застегнута практически до конца.

Поворачивая голову, Ю поднимает лицо. Стоит лишь наклониться, и наши губы сливаются.

— Эй, хватит целоваться, — бурчит Богдан, едва наши языки только сплетаются.

Юнию это, конечно же, отрезвляет мгновенно. Выпрямившись, заливается краской. Сжимаю руки, чтобы не вздумала еще и отойти. Брата промораживаю суровым взглядом.

— Я бы на твоем месте позицию вредителя не занимал. Помни: у тебя трое старших братьев. Вырастешь, выцепишь свой «сердечный стимулятор», отыграются, — предупреждает Чарушин с ухмылкой.

Все, кроме Боди, смеются.

— Буэ, — выдает малой, выкручиваясь так, словно по нему насекомые ползают. — Никого я не выцеплю! Мне эти душистые создания и близко неинтересны.

Новый дружный взрыв хохота. Даже носящаяся у каруселей детвора смех ребят подхватывает, хоть и не понимают смысла.

— Аккуратнее с выражениями, — внушительно придерживаю гонор Богдана.

Смех смехом, но оскорблять женщин ему не позволю.

— У нас в семье все такие дурные, что ли? — толкает Егор с досадой. Поглядывая на держащуюся с самым независимым видом и подозрительно молчаливую Агнию, потирает ломаную линию брови и оттягивает впаянный в нее пирсинг. — Сначала уничтожаем все шансы, потом просыпаемся, блядь, — гундосит грубо. Пока ребята ржут, смотрит на мою Ю: — Вы же дружили с Яном с детства? Как тебе это удалось, учитывая, что он тоже не выносил девчонок?

После этого вопроса на нее таращатся уже все, и я в том числе. Что, конечно же, сильно смущает Заю.

— Ю меня не раздражала, — выступаю я.

— Ой, ну брехня! — выпаливает она, вызывая у собравшихся смех. — Я тебя не раздражала, я тебя бесила!

Морщусь и улыбаюсь.

— И добесила до полного бесоебства, — заключаю на позитиве. Прочищаю горло и добавляю уже более серьезно: — Да, Ю правду сказала. Я вел себя отвратительно. Класса до шестого-седьмого. Потом решил, что смирился, а на самом деле не по-детски засвистел. Но понял это только в конце девятого класса. Это наши семейные грабли.

— Нет уж, — мрачно открещивается Илюха. — Я такое не проходил. Мне всегда нравились девчонки.

— Мур-лямур, — протягивает Соня. — Как это мило! Правда, Саш? — двумя пальцами дергает мужа за рукав ветровки.

— Сердце дрогнуло, — сухо отражает он, вставляя в угол рта сигарету.

Мы смеемся.

— Ян, — зовет Ю достаточно громко, чтобы все внимание обратили. Оборачиваясь, ловит взгляд. — Ты меня всегда защищал. И на футбольном поле со мной возился, и в школе…

— Больше Усманов, чем я, — говорю, как есть.

Лишнего себе никогда не приписывал.

Юния запинается. Но после неловкой паузы, порозовевшая, настаивает:

— Ты тоже.

— А давайте включим музыку, — с энтузиазмом выкрикивает Лия Фильфиневич.

Всем понятно, что предложение для заскучавших детей, но взрослые первыми бросаются танцевать. Трек быстрый, заряжающий на активные пляски. Девушки включаются мигом. Парни с ребятней подтягиваются. Не поддаются только Илюха и Егор. Богдан, забывая о половой дискриминации, выдает перед зажатой Ольгой, которая каким-то образом попала ему в пару, несколько трюков — стоит на руках, крутится на голове.

Я прижимаю Ю слишком близко. Смотрю в ее сверкающие глаза. Вдыхаю запах своего счастья. Отталкивая от себя, на триста шестьдесят градусов верчу. Нравится то, что когда ловлю и прижимаю обратно, она смеется.

Обхватывая мое лицо руками, касается губами губ. И в них же выдыхает:

— Ян… Хочу с тобой поговорить.

— Пойдем.

Взявшись за руки, ускользаем обратно к полю.

— Давай ляжем на землю.

Откидываемся на спины в районе линии розыгрыша мяча.

— Когда вот так лежишь… — говорит Ю, глядя в звездное небо, — ощущаешь, насколько огромная наша планета. Помнишь?

— Помню. Мы делали так в детстве.

— Ты скучал по этому? По простым вещам?

Не сразу могу ответить. Дыхание спирает. Морщусь, прежде чем втягиваю кислород носом. Не отрывая взгляда от неба, взвешиваю, что можно сказать.

— В Германии выезжал за город, чтобы вот так лечь, закрыть глаза и представить себя дома. На этом поле. С тобой.

Слышу, как Юния судорожно переводит дыхание. Поворачиваясь на бок, кладет голову мне на грудь, обнимает.

— Возможно, ты до сих пор не веришь, но я действительно сильнее, чем та девочка, которую ты когда-то лишил невинности.

На вдохе стопорю легочную вентиляцию. Несколько раз прокручиваю ее слова.

— Почему ты говоришь об этом?

— Хочу, чтобы ты рассказал про шрамы, про то, что тебя беспокоит и задевает… — тарахтит взволнованным шепотом. — Я должна знать. Я выдержу.

— Шрамы, — выталкиваю, ненавидя, как на одном этом слове ломается голос. Задерживаю дыхание, мыслеобразование, сердцебиение. Не меньше пяти секунд уплывает, прежде чем могу выдавить более-менее нейтральным тоном: — Это прошлое. Ничего значительного с ними не связано. Было и было. Пустяки.

Едва это говорю, в пояснице начинает печь.

— Тогда позволь мне к ним прикасаться, целовать их…

Сжимая челюсти, скрежещу зубами.

Против этого, но выхода не вижу.

— Касайся.

Она поднимает голову. Тону в ее взгляде.

— Кажется, ты мне Свята никогда не простишь… — шепчет со слезами на глазах.

Я сглатываю.

— Не пори чушь, — высекаю резко. Совершаю глубокий вдох. Задерживаю кислород в легких. Приглаживая волосы Ю, медленно выдыхаю. — Не понимаю, зачем к этому возвращаться вообще.

— Я тоже не понимаю… И не хотела бы… Но так постоянно у нас получается, заметил? В последнее время каждый день! А то и по несколько раз в день! Это говорит о том, что тема не закрыта! Я сама к вопросу возвращаюсь, потому что меня задевает твое отторжение любви… Я… Проживая боль, будто уколоть тебя пытаюсь этими воспоминаниями… Я… Наверное, я провоцирую взрыв! Вот… Сказала. Честно, — выдыхает с дрожью. Прижимается к моим губам своими трясущимися губами. Прикрывает глаза. И я тоже, скривившись, зажмуриваюсь. — А ты все терпишь, Ян… Ты терпишь, и терпишь… Ты справляешься, а я — нет… Не хочу так… Прости… Прости… Я не умею надолго прятать то, что беспокоит… Не умею… Я тысячу раз перед тобой извинилась! Я объясняла, что любила его исключительно как друга и боялась ранить. Я призналась тебе, что ни с кем не была, даже когда думала, что ты бросил… Ни на кого не смотрела! Я выгребала, но, по сути, будто заморожена была. Пять лет жизни, как и ты, потеряла. И я хочу быть с тобой. Только с тобой! Но мне важно, чтобы ты тоже говорил, когда задевает, когда ранит… Когда болит!

Прежде чем я понимаю, что она делает, Ю отстраняется и вскакивает на ноги.

Следом подрываюсь.

Сердце бомбит в груди, и мне это пиздец как не нравится.

— Прости… Я не хотела ссориться… — частит Юния, когда за руку ее ловлю. — Ты столько всего делаешь… И я, правда, счастлива… Не знаю, что на меня нашло… Боже… — со вздохом роняет лицо в ладони. — Я отойду на пару минут. Нужно успокоиться.

Уходит в сторону Луна-парка. Я позволяю, только потому что, глядя ей в спину, сам с трудом дыхание перевожу. Через пару долгих секунд шагаю следом, но не догоняю. Держусь на расстоянии. Уже на территории парка Ю оборачивается, видит меня и, мотнув головой, продолжает идти.

Минуя лавки, сбавляет скорость у дерева, рядом с которым обычно устраиваемся с мороженым, сладкой ватой или горячим шоколадом.

Оборачиваясь, Юния припадает спиной к высокой каменной стене забора. Отрывисто дыша, смотрит мне в лицо. И едва наши взгляды встречаются, мой желудок скручивается в тугой узел. Вся жгучая боль там собирается. Сердце, замедляясь, словно бы на перезагрузку уходит. Уходит и виснет.

Ладони по бокам от лица Юнии упираю. Рвано вздыхает сквозь приоткрытый рот.

— Ты всегда убегала.

— А ты всегда шел за мной.

— Не мог не идти. Даже если ради этого мне приходилось учиться заново ходить.

«…Так же и с любовью, сын. Придется заново учиться говорить. Придется прыгнуть через эту боль…»

Только сейчас понимаю, что ментально в плане любви на коленях стою. Позволил обстоятельствам себя сломать. Немыслимой ценой игнорировал, когда Юния, крича о свои чувствах, протягивала руку. Боялся услышать. Думал, что, отгораживаясь, сохраняю силу и гордость. Не осознавал, что весь ресурс нужно использовать, чтобы оттолкнуться от этого дна.

— Зая… Зая… — выталкиваю тяжело.

Закусывая губы, она на миг прекращает дышать. А возобновляя этот процесс, кажется, словно какой-либо контроль над ним теряет.

— Всецело, Ю, — напоминаю то, что уже говорил. Ее веки падают. Сжимая губы, кивает. Касаясь ее лба своим, еле-еле дышу. Юния не многим громче. Обхватывая мое лицо, застывает. — Вдребезги. Вопреки. Болезненно? Хронически, Ю. Паталогически. Мучительно, — голос с каждым словом становится ниже. Осипшим, словно простуженным. — Эгоистично. Ревностно. Алчно. Пошло. Духовно. Осмысленно. Блаженно. Сердечно. Отчаянно. Гордо. Титанически. Нежно. Свирепо. Бережно. Бесконечно. На разрыв. Я люблю тебя.