66

Это безусловная, безграничная, всепоглощающая любовь.

© Юния Нечаева

Ян отправляет в горнило печи казан с мясом, картошкой и другими овощами, закрывает его заслонкой и, оборачиваясь, идет ко мне. Прекратив шинковать капусту, начинаю улыбаться раньше, чем он обнимает со спины. Ежусь и смеюсь, когда прижимается губами к шее. По телу разбегаются мурашки — мне щекотно и волнительно. Но я льну к нему и замираю в удовольствии, когда муж бережно принимается гладить мой круглый живот.

Малыши тут же отзываются, выдавая в большие папины ладони крепкие пиночки.

— У вас тут тихо не бывает? — шепчет Ян с хриплым смешком.

— Они тебе радуются. До этого было спокойно.

Мы решили не узнавать, какого пола дети, которых я вот уже почти девять месяцев под сердцем ношу. Таинство — так таинство. Именно таким я прочувствовала свое состояние в день, когда мы с Яном только узнали о беременности. С этим ощущением сокровенности все эти месяцы и хожу.

Учитывая, что это первые внуки, наши родители, конечно, немножко сходили с ума. Собирали приданное на целую футбольную команду — это невозможно было остановить. И не нужно им было знать, какого пола дети. Главная новость была в том, что малышей сразу двое. Выбирали универсальные тона — желтый, зеленый, белый, коричневый и бежевый.

— Сейчас это, оказывается, модно. Без привязки к полу. Вот бы в наше время все такие умные были! Я же никогда не любила розовый цвет, знаешь? — поделилась со мной как-то мама. — Ведомая была. Думала, что мне и моим девочкам нужно соответствовать социальным нормам.

— Не переживай, мам. В той одежде, что мы с Агой носили, цвет ни на что не влиял. Она в любом случае была ужасной, — заметила я с доброй иронией. — Ну не расстраивайся! Я же смеюсь, мам! Меня это давно не беспокоит. И мне нравится, что теперь мы спокойно проговариваем все ошибки, которые допустили.

— Мне тоже, дочь.

Мы говорили обо всем. Прямо и откровенно. Очень часто обнимались. Иногда плакали, но это были терапевтические слезы. Те, которых, как оказалось, от нас долгие годы добивался психотерапевт. Как же сложно к этому было прийти. И какое счастье, что нам это удалось.

— Ты тут справишься одна? — вырывает меня из размышлений муж.

— Да, конечно. Мне только салат остался.

— Тогда я пойду внесу в дом запас дров. Дождь собирается. Если будет идти всю ночь, отсыреют.

— Хорошо.

Ян целует меня и направляется на улицу. А я, возвращаясь к шинкованию капусты, вновь погружаюсь в свои мысли.

Неделю назад мы с мужем переехали в дом мечты. Красивый, функциональный и, несмотря на внушительные объемы, уютный. Новоселье гуляли, будто свадьбу, собрав не только многочисленную родню, но и всех друзей.

— Готов поспорить, планируя детей, вы были уверены, что ничего в вашей жизни не изменится. Что останетесь в своей фешенебельной квартире. Что сможете совместить свое пространство с малышовским, — со смехом заметил в тот вечер Шатохин. — И вот вы уже в домине размером с международный аэропорт, с целым крылом под будущую футбольную команду.

— Все так, — не стал юлить Ян.

Мы с ним действительно не сразу поняли, что, учитывая открытую планировку квартиры, при наличии маленьких детей нам там будет некомфортно. Опомнились, когда у меня уже третий месяц шел. Хорошо, что по связям Нечаевых нашелся застройщик, у которого были дома на этапе выгона внешних стен. Подозреваю, что Ян во многом переплатил, чтобы все остальные работы, включающие внутреннюю отделку и дизайн интерьера, выполнили в столь короткий срок.

— А кто же вам эти занавески снимать и вешать-то будет? — изумилась моя мама, оказавшись впервые в нашей гостиной с высотой потолка в два этажа дома. Окна уходили по самую крышу, и оттуда, следовательно, струился белый тюль. — Батюшки. У меня аж голова закружилась.

— Для этого есть специально обученные люди, — отшутился Ян. — Ю туда точно не полезет. Не переживайте. Я такого не допущу.

— И слава Богу, — вздохнула мама. — Слава Богу, что у меня такой замечательный зять. Целых два замечательных зятя!

— Ну, вот видите, мама. Зря вы сопротивлялись, — юморил дальше муж.

— Нечаевы — знак качества, — поддержала его со смехом я.

Мама покраснела, но согласилась. И через мгновение, вспоминая нашу первую школьную линейку, на которой Ян «подметал букетом плитку», хохотала вместе с нами.

— Вот же судьбоносная встреча! — выдала это заключение сама. — Мы, конечно, такие глупцы, когда пытаемся против нее играть. А как там Святослав, кстати? — спросила у Яна, потому как общался он с Усмановым по большей части без меня.

— Все хорошо. Летает.

— Допустили его до полетов, да?

— Да. Историю с отцом удалось замять.

— Ты человек огромного благородства, Ян, — заметила мама со слезами на глазах. — Я бы так не смогла. Да и не знаю, кто кроме тебя смог бы…

— Дети не должны нести ответственность за поступки родителей, — все, что ответил ей мой муж.

Мои родители заезжают к нам очень часто. Да и родители Яна тоже. А еще моя сестра и все богатыри Нечаевы. Бодя с Натаном в новом доме успели остаться с ночевкой. Это, конечно, была сумасшедшая ночка, но веселая. Не спал никто. Даже наши соседи.

Но на выходные мы с мужем, как и во все предыдущие месяцы нашей семейной жизни, приехали в любимый охотничий домик. Тянуло сюда и меня, и его с неимоверной силой. Думаю, это место для нас навсегда останется особенным.

Закончив шинковать капусту, отправляю ее в миску к нарезанным ранее овощам. Заправлять рано. Нужно дождаться, пока приготовится основное блюдо. Поэтому я убираюсь на кухне, мою руки, наливаю себе в чашку какао и иду с ним в спальню, чтобы порелаксировать перед ужином.

По дороге слышу, как начинают стучать по крыше первые дождевые капли, и улыбаюсь. Именно в охотничьем домике такую погоду люблю. А еще очень красиво и невероятно тепло в этом месте в снегопады зимой.

В камине весело потрескивают дрова. Да и печка дает ощутимое тепло. Но я же мерзляк с первых проявлений беременности. Поэтому, прежде чем застыть с чашкой в кресле у окна, отставляю ту на столик и переодеваюсь в шерстяное платье. Манжеты подкатываю — люблю, чтобы запястья оставались открытыми. Натягиваю связанные мамой высокие носки.

Беру с кровати одну из ярких подушечек, которые всегда разбрасывает по полу Ян, кладу ее в кресло и поворачиваю то таким образом, чтобы в фокус восприятия попадали и происходящее на улице, и камин. Только после этого, наконец, сажусь.

Спина мне, естественно, сразу спасибо говорит.

Внешне я не сильно поправилась, но живот на двух пузожителей к тридцать седьмой неделе вырос огромный. Тяжело, конечно. И все же я не жалуюсь. Наслаждаюсь своим состоянием по полной. Любое проявление беременности воспринимаю с восторгом. А своим отражением в зеркале восхищаюсь, как никогда прежде. За эти месяцы столько нарядов собралось, что фанатка продавать бэушные брендовые вещи Агния шутит, будто после моих родов озолотится. Я еще не говорила ей, что все не отдам. Что-то на следующие беременности оставлю, что-то другим Нечаевским невесткам подарю. Агусе в том числе.

Погрев о чашку ладони, делаю первый глоток какао и зажмуриваюсь, чтобы насладиться его вкусом. Открываю глаза, когда в комнату входит Ян. Неся перед собой корзину с поленьями, мой великолепный мужчина подмигивает.

— Кайфуешь, Зая?

— Угу, — с улыбкой мычу я. — Люблю смотреть на дождь.

— Сегодня прям по заказу для тебя пошел.

— Еще бы. Это мои последние беременные выходные. Надо закрыть все потребности.

На вторник мне назначено кесарево. Я, безусловно, жду не дождусь увидеться с детками, но вместе с тем уже скучаю по этому чудесному состоянию.

Ян опускает корзину на пол и какое-то время занимается камином. А я сижу, наблюдаю за обрушившимся на вечнозеленый лес дождем и потягиваю какао.

— Я заказал для этого домика две люльки. Такие, знаешь, в деревенском стиле, — признается муж через пару минут. Видимо, размышлял, говорить сейчас или позже. И как всегда, правильное решение принял. — Так что скоро будешь с двумя зайчата здесь сидеть.

У меня аж щеки загораются, такое счастье эта фраза вызывает. По груди и вовсе фейерверки разлетаются.

— Как раз в снегопады с младенцами попадем, — шепчу я.

Смотрю на нарисованную воображением картинку и от восторга смеюсь.

— Да, — отзывается Ян с улыбкой, отправляя в камин последнее полено и возвращая на место защиту.

Вижу, как светятся его глаза, и понимаю: представляет ту же сцену, что и я.

— Здесь такая атмосфера, — выдыхаю, оглядывая спальню домика, в интерьере которой по сегодняшний день в грубоватой форме с потертостями и шероховатостями, создающими впечатление старины, преобладают дерево, камень и мех. Яркие элементы в виде цветных пледов и подушечек подчеркивают самобытность этого места и дарят уют. — Может, мама права была? Может, нам, и правда, стоит вести блог?

Ян улыбается.

— Как захочешь, Ю.

Подходит ко мне, и я без подсказок встаю, чтобы уступить ему место. Отставляю чашку и сажусь мужу на колени. Обнимаю его, а он обнимает нас. С бесконечной, характерной лишь для моего Титана мужской нежностью гладит живот с пузожителями.

Смотрим вместе на шумящий за окном дождь.

— Японцы еще не прислали ответ? — спрашиваю тихонько, почти шепотом.

Накрывает такая нега, что громче говорить не хочется. Только так.

— Ты же знаешь японцев, — бормочет муж в тон мне. — Круги по воде разводят, и ждут у себя. Онлайн не решим.

После выхода в декрет я передала все свои прямые обязанности новому сотруднику, но из работы, которой занимается лично Ян, пока не выпадаю. Над основной стратегией, как и над более мелкими тактическими планами, до сих пор вместе мозгуем. Из-за разницы во времени я даже на онлайн-переговоры с японцами попадаю, потому что Ян связывается с ними из дома.

— Значит, полетим в декабре в Японию, — заключаю я с улыбкой. — Давно у них не были. Спектакли их видели, светящихся кальмаров видели, цветение сакуры видели… Хочу посмотреть еще, как они к Новому году готовятся.

— Полетим? — переспрашивает муж немного растерянно. — С двухмесячными детьми?

— С двухмесячными детьми.

— О, ну если ты будешь, точно договоримся, Зая Алексеевна, — резюмирует муж.

Сам прямо-таки светится от радости.

— Я и еще двое зайчат, — поправляю с улыбкой. — Представляешь? У японцев против нас нет шансов, Ян Романович.

— Сто процентов, — смеется он. А потом притягивает ближе и в ухо мне выдает: — Я тебя очень люблю.

— И я тебя, Ян, — шепчу в ответ. — Безумно.

* * *

Кесарево сечение проходит строго по протоколу. Ян стоит рядом, сжимает мою руку и шутит, развлекая не только меня, но и всю бригаду.

— Мы к вам еще раз пять собираемся прийти. У нас большой план.

— Да мы видим. План большой, поэтому в первый раз сразу двое, — подхватывает юмор мужа акушер. — Следующие пять раз тоже по двое намечаете? Или, может, по трое?

— Ой, нет… — со смехом стону я.

— Это уже как получится, — отвечает Ян. — Массовость принимаем по факту.

— На небе просто много детишек, которые хотят быть Нечаевыми, — вставляю я.

Муж подмигивает.

— Хорошо, что у меня еще три брата.

— Все такие же видные? — хихикает медсестра. — Значит, скоро к нам придут.

— Придут, придут, — заверяем мы с Яном в один голос. — И уже скоро, — добавляет он сам.

— Охо-хо, значит, сегодня у нас начинается эра Нечаевых? — протягивает акушер.

— Точно! — поддерживаю эту мысль я.

Не затихаем ни на миг. А на четырнадцатой минуте операции перед моим глазами вырастает первый малыш. У меня в груди в то же мгновение все сжимается. И это не просто счастье. Это то особенное чувство свершившегося материнства, к которому я готовилась девять месяцев, и к которому так и так оказалась неготовой. Это безусловная, безграничная, всепоглощающая любовь. Она не сравнима ни с одной другой. Любовь, от которой с первых секунд хочется рыдать. И я рыдаю. Захлебываюсь и рыдаю.

— Сын, — выдыхает Ян со слезами на глазах. Прижимаясь губами к моей голове, целует. Целует несколько раз. А потом шепчет, успокаивая: — Все хорошо, Одуван. Все хорошо, родная.

— Сын, — повторяю я, не отрывая взгляда от белесого личика сморщенного малыша. — Сынок.

Он выглядит сонным. Не понимает, зачем его достали из родного гнездышка. Недовольно корчится. Хватает ротиком воздух. А потом, будто уловив свою силу, оглашает операционную мощнейшим криком.

Услышав его, мы с Яном заходимся смехом.

— Львиный рев выдал сын. Эра Нечаевых настала.

В голосе мужа столько гордости, что у меня за грудиной происходит новый переворот и вспыхивает жар.

— Так есть, — поддерживаю я. — Пусть и будет Львом.

— Лев Янович, — смакует мой самый главный Нечаев.

И по моим щекам снова катятся слезы.

Ян снимает рубашку и забирает у врача малыша, чтобы прижать его к своей голой груди. Первый контакт кожи к коже очень важен. Я поднимаю руку и касаюсь ножки, которая отцу едва до пупа достает. Смотрю на них и просто не верю, что это чудо сотворили мы с Яном. Плачу, конечно. Развожу сырость по полной. Да я почти в истерике. Но каждый раз, когда приходится встретиться взглядом с мужем, сердце раздувается от любви.

Врачи достают второго ребенка. Показывают его над ширмой, как и первого.

— Дочка! — выкрикиваю я изумленно, радостно и одновременно растроганно. Все в этом обращении есть. — Боже мой, Ян, у нас еще и девочка будет… Боже мой, Нечаевская девочка… Боже мой, какая она крошечная… Боже мой, она же еще меньше Льва… Боже мой… Боже мой… Что мы с ними будем делать?

На последней фразе вся бригада смеется.

— Любить, — отвечает мне муж.

Вижу, как по его щекам сбегают слезы. Это счастье просто невозможно по-другому пережить.

— Любовь Яновна, — выдыхаю я, давая имя дочери.

Мой Нечаев кивает и, справляясь с эмоциями, гордо-гордо голову возносит.

— Ай лав ю, Одуван, — шепчет мне на ухо, пока врач накладывает швы.

Контакт с обеими детками закрепили. Их забрали, чтобы взвесить, измерить, обтереть и одеть. У нас же появилась минутка, чтобы разделить счастье, от которого буквально разрывает.

— Ай лав ю, Ян… Если бы, услышав эту фразу впервые… Если бы я знала, что в тысячу первый услышу ее на родильном столе, став мамой двух чудесных малышей… Если бы я знала, Ян… — шепчу и плачу.

Глаза Нечаева тоже увлажняются. Становятся красными и будто пьяными.

— Пути Господни неисповедимы, Ю. Никто не знает, что он нам готовит. Одно точно: стоит верить в то, что завтра будет лучше. А послезавтра — еще лучше. Еще и еще, родная.

— Согласна, родной.

Губы сухие и дрожат, но я отвечаю на поцелуй мужа со всем сердцем.

Яна с малышней переводят в палату. Я же остаюсь в реанимации на положенные восемь часов, большую часть из которых провожу в отключке.

После пробуждения, воссоединившись с семьей, получаю новую, еще более мощную дозу счастья. Сначала Ян помогает мне подержать сына и дочку, а затем специалист по кормлению показывает, как давать детям грудь.

— Они слабо сосали из бутылки. Почти все время спали, — рассказывает муж.

— Мамочку ждали, — замечает с милой улыбкой медработник.

И малыши это подтверждают. Что Лев, что Любочка быстро схватывают суть процесса питания из груди.

— Ну все, — заключает Ян. — Тут полное взаимопонимание. Любовь с первого взгляда.

— С моей грудью? — смеюсь со слезами на глазах.

— С ней.

Руки почти все время трясутся. Я даже разбираться не пытаюсь: последствия это наркоза или все те же эмоции. Фокусируюсь лишь на том, чтобы бережно и надежно держать детей.

Не успеваю натешиться ребятней, как к нам заявляется родня. Оказывается, пока я спала, они уже проходили обследования.

— Так, ну с парнем все ясно. Наш. Прям со станка, — юморит Роман Константинович, припоминая мне теорию, которой я под настроение поделилась на одном семейном празднике.

Естественно, все присутствующие об этом тоже помнят. Оглашают палату хохотом.

— Папа, — с улыбкой стону я. — Мне смеяться нельзя.

— Прости, родная. Буду держать себя в руках. Дайте девочку увидеть. Я никогда не видел девочек.

Ян передает отцу Любочку. И все звуки в помещении стихают, потому как вся наша родня окружает Романа Константиновича и принимается изучать малышку вместе с ним.

— На мою Ю похожа, — протягивает дрожащим голосом мама.

На что Ян в шутливой форме поправляет:

— На мою Ю. Мою Одуван.

Мама, тряхнув ладонью, начинает плакать. А муж… Вдруг закидывает ей на плечи руку и прижимает к себе. Она не противится. Напротив, обнимает его в ответ.

При виде них у меня щемит сердце.

Но на самом деле удивляться нечему. Счастье витает в воздухе. Все мы чувствуем друг к другу любовь.

— В нашей семье становится критически много женщин, — выдает Бодя с нотками паники.

И атмосфера умилительного восхищения, которое все дружно выражают к малышам, лопается, словно мыльный пузырь.

Палату сокрушает новый взрыв хохота.

Хотя Милана Андреевна, конечно, сквозь слезы и смех ругает паршивца.

— Тьфу на тебя, поросенок, — выдает, всплескивая ладонями. — Женишься и родишь столько пацанов, сколько тебе будет надо, чтобы восстановить баланс.

— И карму, — важно добавляет Богдан.

— Разве что свою.

— В древние времена женщин даже на корабль не пускали. А еще голосовать.

— На то эти времена и древние. Не позорь меня, свинюка, — одернув сына, тут же целует его в макушку. — Рома, дай мне девочку подержать, — шепчет с придыханием и тянет руки.

— Тогда мы забираем внука, — заявляет мой папа. Утерев платком слезы, достает из кувеза Льва. А я смотрю на них и не могу перестать плакать. — Тяжеленький. Богатырь.

— А вот Любочка прям пушинка, — воркует над доченькой Милана Андреевна.

— Ничего. Главное — кости, а мясо нарастет, — выдает Роман Константинович с улыбкой.

— Ты прав, ты прав…

Пока родные продолжают умиляться детками, Ян подходит к моей кровати. Заграждая собой все пространство, наклоняется. Целует меня в нос, а потом и в губы.

— Как себя чувствуешь? Нормально? Или прогоним всех?

— Нормально. Пусть потусят.

Взгляд Яна застывает в районе моих глаз. Задерживаясь, пронизывает сильнейшим напором чувств.

— Ю… Моя Ю… — выдыхает, прижимаясь к моему лбу своим. — Спасибо за сына и за дочь, Зая. Я тебя очень люблю, — этим хрипом буквально до костей пробирает. Что уж говорить о глубинах души… Он там единственный гость. Частый. — Я вас, — акцентирует Нечаев нажимом, — очень люблю. Вы для меня все. Ты и дети — все.

Тяну воздух и задыхаюсь. Со всхлипом выдыхаю.

Закусывая губы, даю себе мгновение помолчать. Не могу говорить. Но после паузы заставляю себя ответить Яну. Потому что Титану тоже нужна ласка. И потому что я сама в себе все эти чувства долго носить не могу.

— Я вас тоже люблю, Ян. Очень-очень сильно. Так… — шепчу, звеня эмоциями, — как любят в жизни раз.

В самый лучший день говорю эти слова. И в самый тяжелый повторю. Наполняя живительной энергией его и себя. Давая опору, которой он никогда не просил, но в которой нуждался не меньше, чем я сама. Рядом с ним и ради него я всегда буду сильной. Потому что Ян Нечаев — нечто необъятное в моей душе. Как всемогущее единство после векового одиночества. Как свет в темноте. Как торжество победы добра над злом.

Я часть этого добра.

Я вера. Я правда. Я сила.

Я Нечаева.