Бонус. Анжелика
— Ч-ч-ч… — шепчу Тоше, раскачиваясь с ним на фитболе.
Он не слушает. Кряхтит и куксится.
Грудь не берет, объелся уже, накупанный, в сухом подгузнике, но все никак не уснет. Я без понятия, что именно его беспокоит. Наверно крутит животик. И наверно ничего страшного в этом нет.
Но моя беспомощность сводит меня с ума. Тоше всего девять дней. И я пока еще никакая мать. Растерянная и неуклюжая.
Яр пытается мне помочь, но как тут поможешь, если я точно и сама не знаю, что делать и как правильно. На следующей неделе агентство пришлет несколько нянь на собеседование, требования у меня простые — прогулки и небольшая помощь по дому, так как раньше услугами домработницы мы не пользовались кроме клининга раз в пару недель.
Но теперь я осознаю, что просто ничего не успеваю. Яр привык, чтобы дома была идеальная чистота, но нормально помыть я умудряюсь разве что себя, и то приходится ставить шезлонг с Тошей прямо в ванной и во время всего процесса корчить ему рожицы и петь песни.
Телефон на тумбочке оживает. Не вставая с фитбола, дотягиваюсь до мигающего гаджета и смахиваю блокировку с экрана.
Ярик: "Энджи, я задержусь на полчаса, ты там как?"
Судорожно выдыхаю свое разочарование, разглядывая строчки на светящемся экране. Закусив губу, отвечаю.
Эндж: "Хорошо, но очень тебя жду("
Ярик: "Я тороплюсь как могу, Кудряш, честно"
И мне становится досадно от того, сколько в его ответе скрытого чувства вины. Оно буквально сочится из каждой буквы. А я ведь его ни в чем не обвиняю. Даже в мыслях не было. Но Яр любит взвалить на себя больше необходимого, и в этом его бывает сложно остановить
Эндж: "Не переживай, все правда хорошо. Я тебя люблю"
Яр отвечает мне сердечком. Откладываю телефон.
Тоша наконец закрыл глазки и забавно сопит, чмокая крохотными губками. Боже, наконец! Настроение мгновенно поднимается по шкале радости и удовлетворения вверх. Каждое правильное действие и его результат для меня сейчас — маленькая победа, дающая уверенность в себе как в молодой маме.
Рассматриваю спящего сына, чувствуя, как внутри разбухает все от не помещающейся в меня трепетной любви к этому крохотному комочку. Я еще не верю до конца, что это наш сын. Это какое-то чудо. И так на Яра похож, будто я просто скопировала его, забыв про себя.
Моя свекровь шутит, что именно поэтому Антон такой громкий — весь в отца. Тот ей тоже первый год спокойно спать не давал. Но Тоша на самом деле спит крепко. Его именно уложить сложно. А так, если повезет, он уже не проснется часов до трех утра.
Аккуратно встаю с фитбола и делаю с сыном на руках пару кругов по комнате. Жду, когда покрепче уснет, чтобы в кроватку переложить. Самый опасный трюк из нашего арсенала. Стоит спустить малыша с рук, и Тошка тут же открывает глаза и возмущенно орет.
Яр предположил — это от того, что сынок одновременно теряет и мое тепло, и запах молока.
Возможно он прав, потому что, если сначала передать сына Ярику, а он уже положит его в кроватку, немного покачав, то Антон просыпается реже. Это мы выяснили опытным путем. Как и многое другое. У нас теперь каждую минуту новое открытие. Иногда чувствуем себя партнерами-саперами на минном поле.
— Тш-ш-ш, — шепчу на грани слышимости, пока аккуратно спускаю ребёнка с рук в люльку.
Но трюк не удается. Стоит темноволосой головке коснуться матраса, как черные прямые ниточки бровей Антона мгновенно обиженно сходятся к переносице, а кнопка носа начинает подрагивать. О, я уже знаю — это за секунду до ора…
Ну уж нет! Снова прижимаю к груди сына, покачивая. Он счастливо чмокает губами, жмурясь крепче, и мгновенно засыпает. Снова делаю круг.
— Так мы с тобой и до папки доходим, разбойник, — ласково ворчу на сыночка, — Что, не спится без него, да? Это ваш мужской заговор, я поняла, — лепечу нараспев тихо.
И подпрыгиваю на месте от раздавшегося дверного звонка. Антон мгновенно распахивает черные глаза. Сна как не бывало.
Если это Ярик так развлекается, то я его убью!
Но он бы скорее остался под дверью ночевать, чем позвонил в это время по домофону, так что…
— Тш-ш-ш, и кто же это к нам пришел, а? Десятый час… Непонятно, да, Тош? Что это за гости такие… Беспардонные, — улыбаясь, мурлычу сыну, пока иду к двери.
И я действительно совершенно не представляю, кто это может быть. Если только Яр какую-нибудь доставку заказал…
Домофон разражается трелью еще раз. Смотрю в черно-белое окошко камеры и от шока приоткрываю рот. В объектив мне машет моя мама, а в руках у нее ручка от приличных размеров чемодана.
Это сон? Откуда здесь она?!
Я так ошарашена, что ей приходится позвонить еще раз, прежде чем я догадываюсь открыть.
***
— Здравствуй, моя дорогая! Сюрпри-и-из! — тянет мама весело, как только распахиваю перед ней дверь. Не успеваю ничего ответить, как она тараторит дальше, — Ой, а кто это у нас тут такой сладенький, такой смугленький, такой пухленький, ой-й, какие у нас щечки! Ну понятно, куда мамины делись, один скелет оставил от дочери моей, всю съел, да, Антон Ярославович?! Ой, сейчас руки помою и затискаю тебя, маленького! А ты что не спишь, поздно уже, шалун, да? — и шагает в прихожую с чемоданом.
Меня обдает прохладной свежестью октябрьского вечера и ароматом ее духов. Тоша чихает, смешно шевеля носом.
— Да вот как раз укладываю, — бормочу растерянно я, наблюдая, как мать раздевается.
— Ой, я не вовремя, да? Ну ничего, Лика, я тебе сейчас помогу, — бодро сообщает, вешая пальто на плечики в шкаф, — А зять мой где? — с прищуром.
— С работы едет…Мам, ты как тут вообще?
— Да вот по фейстайму на тебя посмотрела и поняла, что замученная ты вообще, и что нянька у тебя только через неделю, а эти ваши Тихие дамы — они только за столом нравоучения читать умеют, а как с младенцем неопытной девочке помочь, так не барское это дело. Что, скажешь, не так? — с вызовом поглядывает на меня мама, присев на банкетку и расстегивая сапоги, — А где это видано, чтобы первое время вообще без помощи. Вот и приехала, ты же моя дочь. А сюрпризом, так это чтобы Ярослав Кириллович, работящий твой, не запретил, а то я его знаю, — обиженно.
— Мам, он бы не запретил, — краснею, думая, что Ярик бы уперся намертво на самом деле.
Мою мать он до сих пор терпеть не может, и у него плохо получается это скрывать.
Причем она пыталась с ним помириться. На нашей свадьбе, которая была этой весной в поместье Тихих, мама только что шампанское Ярику в бокал не подливала вместо официанта. Мне даже было пару раз неловко за нее.
Потому что я не знаю, что ей двигало в действительности, но выглядело все так, будто мама, осознав насколько богата семья Ярика и увидев это воочию, начала перед ним лебезить. Чем только упала в его глазах еще ниже.
— Ну так что? Выставишь мать? Или помощь нужна? — трагично интересуется родительница, избавившись от сапог.
— Ну что ты такое говоришь?! Просто я не ожидала, — я смущаюсь окончательно и неловко наклоняясь вместе с сыном на руках, целую ее в прохладную щеку.
— Ну и отлично, я ненадолго, не переживай, во вторник уже улечу, — объявляет мама, поцеловав в ответ вместо меня Тошку в лоб, который на это непонимающе заморгал, и проходя в ванную.
Плетусь за ней с ребенком. Мама моет руки.
— Постелишь же мне? У вас же была вроде вторая спальня? Не потесню?
— Была, не переживай. Конечно, — отзываюсь ровно на автомате.
А сама в себя прийти не могу. Появление мамы на пороге кажется мне чем-то нереальным. Может я сплю? Тянет себя ущипнуть. Но я не расстроена, нет. Хотя и не рада. Скорее обескуражена. Тем более, что не представляю, как Ярик отреагирует.
Боже, надо ему заранее сказать! Чтобы точно без скандала.
— Ну все, руки у бабушки чистые, ну ка иди сюда, — сюсюкает мама тем временем, потянувшись к Тошке.
Позволяю ей его забрать. Сын вовсю пялится на маму мутными еще чёрными глазами. Будто понимает.
— Ой, какой взгляд умненький, — воркует мама, — Ой, тьфу на тебя, Антошка, тьфу. А внимательный какой, серьезный, ну точно весь в папу, тот тоже как посмотрит, так дрожь иногда берет. Будто проклял заодно. — срывается снова в обиду на Ярика, что так ее и не полюбил.
— Ой, мам, я сейчас, позвоню, — говорю ей, оставляя ее с Тошей, а сама бегу в спальню. Там телефон.
Мама же проходит с сыном в гостиную, подносит к окну, показывая ночные огни, тихо напевает.
Я же пока набираю мужа, чтобы сообщить новость. И в этот момент слышу поворот ключа. Черт…Бегу в коридор. Яр распахивает дверь, и я чуть носом не влетаю в его грудь.
— Привет, встречаешь? — он немного удивлённо дергает бровью, но довольно улыбается, — Я боялся, что спишь уже, — лезет целоваться тут же, едва переступив порог, — Как мелкий, сопит? — спрашивает, когда уворачиваюсь.
— Ярик, у нас гости, — возбужденно шепчу.
— Какие еще гости? — муж хмурится, а затем взгляд его падает на мамины сапоги.
Медленно отпускает мою талию. Прислушиваясь, смотрит вглубь квартиры. Оттуда мамино пение доносится. Тихо, но…
У Ярика по щекам заметно перекатываются желваки.
— Мама приехала, — шепчу очевидное.
— Ты шутишь?! — хрипит.
— Нет, сюрприз…До вторника.
— Вот уж блядь сюрприз так сюрприз, — шипит на это беззвучно Яр, раздувая ноздри и переводя на меня возмущенный взгляд, — Это вообще-то мой дом! — тычет себе в грудь пальцем, — А не проходной двор. Разрешение спросить не судьба?!
— Она тоже не с помойки, она — моя мать, а дом — наш! — отбиваю шепотом.
— Херовая мать, — выразительно играет бровями.
— Уж какая есть, — еле слышно огрызаюсь. И, пока окончательно не поругались, резко снижаю накал. Делаю брови домиком и повисаю на напряженной шее мужа, — Ярик, до вторника, — целую его в уголок губ. Шумно выдыхает, — Яр…Мне и правда помощь не помешает сейчас…
Косится на меня, в глазах нежно теплеет. И я улыбаюсь, целую его еще.
— Ну, если не помешает… — бормочет, сдаваясь и бодая меня лбом.
Яр снова обнимает меня за талию, прижимая ближе. Мягко целует в губы. Проводит по нижней языком. Отвечаю, выдыхая. По кровотоку жаркие импульсы бегут. Нам пока нельзя, еще как минимум две недели нет, а хочется жутко. Гормоны шалят.
Жаркими приливами накрывает от любой ласки, и болезненно тянет грудь и низ живота. Врач говорила, что у всех это индивидуально, и вот меня до судорог накрывает.
Яр чувствует и тоже скучает, заводится сразу. Дышит тяжело, делает агрессивным поцелуй. Пятимся глубже в прихожую, Яр слепо снимает с себя куртку. И только шаги за моей спиной заставляют его вздрогнуть и резко отстраниться.
Мама.
Яр открывает было рот, чтобы поздороваться, но она шипит на него, приложив палец к губам, кивает, победно улыбнувшись, а потом показывает мне знаками, чтобы проводила к люльке. На руках у нее безмятежно сопит Тошка.
Уснул.
***
Время позднее, и попив чаю для соблюдения приличий, мы расходимся по спальням. Маме я постелила в гостевой, пока Ярик принимал душ. Ведет он с ней себя подчеркнуто холодно — вежливо.
Только раз, пока чай пили, не удержался и съязвил, что на тему незваных гостей существует масса добрых поговорок. Мама ответила в тон, что про зятьёв тоже знает достаточно. Ярик явно хотел выдать на это что-то про тещ, но мой пинок под столом заставил его вместо этого приняться за пирожное, за что я ему очень благодарна.
В нашей спальне такая тишина, что слышно, как Тошка умиротворенно сопит. Беззвучно раздеваемся, крадемся в кровать как воры. Лишь бы не разбудить… Обнимаемся под одеялом. Сразу жарко…
— Тш… — Тш…
Друг другу в губы.
Улыбаясь, целуемся. У меня все тело обваривает, боже.
Бесшумно хнычу, выгибаясь. Ярик мои бёдра мнет, вжимается напряженным пахом мне в живот. Лезу ладонью под резинку его трусов, беру дернувшийся член в кольцо. Яр шипит сквозь зубы, прикрывая глаза. Подается в кулак. Горячий, пульсирующий. Лапает меня. Лихорадочно, жадно, везде кроме груди.
У меня пока пунктик — будто это теперь территория сына. Сразу возбуждение спадает, если Яр трогает соски, которые мгновенно в ответ сочатся молоком. Мне некомфортно, хотя мужа кажется наоборот это прет. Словно у меня новая супер способность появилась, и ему хочется с ней наиграться.
Сама стягиваю с себя плотные трусы-шортики. У меня прокладки, и это так неловко все, но Ярику будто вообще плевать.
— Бля, ты так пахнешь… — шепчет сбивчиво, зарываясь носом мне между плечом и шеей, и шумно дыша. Мужские ладони сминают мой зад, двигают бедра повыше.
— Ага, как дойная корова, молоком, — жалобно смеюсь шепотом. Закидываю одну ногу на мужское бедро, — О-о-хм, — судорожно выстанываю тут же, чувствуя, как горячий твердый член упирается в скользкую, набухшую от притока крови промежность.
Голова кругом идет. Тремся. Кажется из меня сейчас высекут огонь…
— Моей плодородной женщиной, — бормочет Ярик свою версию, расплываясь в масленой нахальной улыбке.
— Звучит как про грядку, — страдаю тихонечко вперемешку с возбужденными всхлипами, потому что его пальцы находят мой клитор и очень быстро ведут к той точке, когда уже не получится говорить.
— О, да я скоро сдохну, как твою грядку хочется засадить, — сипит Яр с таким отчаянием, что я, не сдержавшись, начинаю хихикать, и почти сразу, рвано постанывая, кончать.
Все тело прошивает, кожа влажная от испарины. Еще мелко содрогаясь от остаточных спазмов, толкаю мужа на спину и беру в рот. Яр ритмично давит мне на затылок, закусывая ребро ладони, чтобы так шумно не дышать. В люльке ворочается Тошка. Бедра мужа каменеют очень быстро. Он подается пару раз мне навстречу, крепко удерживая мою голову, и в небо выстреливает семя.
Пьяно улыбаюсь, отстраняясь. Пошло облизываюсь, ловя на себе поплывший мужской взгляд. Яр приподнимается на локтях и с языком целует меня в губы. Увлекает за собой на постель. Обнимаемся.
— Значит на пять дней, да? — смирившись с присутствием моей мамы за стенкой, уточняет муж.
— Мне сейчас правда не помешает помощь, — рассеянно вывожу ногтями узор на его груди.
— Я понимаю. В каком-то смысле я даже рад, что она приехала.
— Это в каком таком смысле? Из какой вселенной этот смысл? — улыбаюсь.
— В том смысле, что тебе так возможно реально будет легче. Но если она опять начнет тебя прессовать, не обижайся, Энджи, я ее чемодан из окна выкину, — ворчит.
— Ок, я передам, — шепотом смеюсь.
***
Тошенька этой ночью молодец, даёт мне спокойно поспать почти до четырех утра. Когда начинает кряхтеть в люльке, сразу подскакиваю, словно в меня радар встроили именно на эти звуки, и беру малыша покормить.
Я усаживаюсь в мягкое кресло рядом с кроваткой, которое мы купили специально для этих целей, и дремлю, пока, присосавшись, Антон едва слышно причмокивает.
Сыночек наевшись снова проваливается в сон и больше не тревожит меня до восьми утра.
С Яриком утром не видимся, у них с Тошей графики не совпадают. Муж встает в шесть, чтобы заехать в спортзал перед работой, а у нас с сыном в это время как раз последний ночной сон. Только сквозь дрему, улыбнувшись, ловлю легкий поцелуй в висок, и снится мне что-то ласковое и убаюкивающее.
А когда открываю глаза, меня встречают осенние солнечные лучи, заливающие спальню сквозь неплотно задернутые гардины, кряхтение голодного Тошки, шум где-то включенного телевизора и божественный аромат блинов, пропитавший всю квартиру.
Спросонья не сразу понимаю откуда запах и пугаюсь, подскакивая на кровати.
"Точно. Мама же," — доходит до меня через пару секунд.
Снова валюсь на постель, раскидывая руки, и дарю себе еще секундочку на то, чтобы окончательно прийти в себя. А потом иду к сыну.
Дав Тошке позавтракать, плетемся с ним на кухню. Она у нас совмещенная с гостиной, и блинами пахнет так, что слюни до колен у меня уже в коридоре текут. У Мамы волшебные блины, тонкие и ажурные, одно из самых теплых воспоминаний моего детства.
— Доброе утро, — улыбается мама, как только захожу.
Она выглядит как домохозяйка из американского сериала пятидесятых. В красивом домашнем платье, с прической и в непонятно откуда взявшемся клетчатом переднике.
— С собой привезла, — поясняет мать, поймав мой взгляд на нем, — Знаю же, что ты так и не приучилась в них готовить, хотя сколько уж я билась, делала тебе замечания, но ты же упрямая. А у меня платье из Италии.
Поджимаю губы. Ну да, я помню эти лекции про передники, потому они меня и бесят. Настроение сразу немного портится. Но вспоминаю слова Ярика, что, если что, он сразу с радостью выкинет мамин чемодан из окна, и мне становится легче.
Спокойно! Я могу это прекратить в любой момент…
— Привет, — игнорируя ее ворчание, улыбаюсь маме, подхожу и целую ее в щеку, — Так пахнет, мам, спасибо, тысячу лет не ела твои блины! Ой, а кто тут у нас хочет с тобой поздороваться, м?! — подношу к ней Тошку поближе.
— Ой, ты мой пирожочек, привет-привет! Как спал? Хорошо спал? Маме с папой не мешал? Ути, мой молодец, — мама тут же сюсюкается с внуком, улыбаясь, а он внимательно смотрит на нее широко распахнутыми глазами и даже пытается что-то кряхтеть в ответ.
Атмосфера разряжается. Уложив сына в шезлонг, набираю блинов и делаю себе кофе.
— А тебе разве можно? — обеспокоенно косится мать.
— Да, по утрам одну чашку разрешили, а вообще сказали по ребенку ориентироваться.
— Ясно, ну вам видней, — вздыхает осуждающе, но больше не комментирует.
Садимся за стол завтракать. Мама странно на меня косится, разглядывая. Видно, что хочет что-то сказать, но не знает с чего начать.
— Что? — устав ждать, пока решится, спрашиваю немного резко.
— Да ничего, — пожимает плечами, — Просто…Вижу, с мужем у тебя все хорошо, — и будто с упреком это говорит.
— У меня всегда с ним все хорошо, ты ждала чего-то другого? — выгибаю бровь.
— Да нет, конечно, уступаешь ему во всем… — многозначительно.
— Да вроде бы нет, — хмурюсь, не понимая, куда клонит.
— Ну как же, — вздыхает, — Десять дней ребенку от роду, тебе же наверно еще нельзя, — выразительно косится на низ моего живота, — Но когда мужчин это волновало, да, дочка? Только мы у себя одни, здоровье одно, и…
— Мам, хватит, мы не спим пока, с чего ты взяла?! — краснею как помидор, обсуждая это с матерью.
У нас было как-то не принято в семье не то, что говорить об этом, а и… Я даже вспомнить не могу, целовались ли при мне родители хоть раз.
— Ну зачем ты врешь? Кому от этого легче?! Я же слышала вчера, — всплескивает руками.
Точно, она ведь за стенкой спала, а над изоляцией мы как-то сильно не думали. Но… Мы же тихо…нет?
— Мам… — бормочу, страдая от того, как щеки обваривает кипятком смущения, — Мы не спали, это так… Обнимались просто…
— Ты меня за дуру держишь, Лик? С такими звуками не обнимаются, — выдает категорично. Словно выносит вердикт.
Абсурдность этого разговора для меня начинает зашкаливать, вызывая злость.
— Мам, почему я вообще должна оправдываться?! Это моя жизнь. И мои отношения с мужем касаются только меня! Тем более такие!
— Просто хочу, чтобы ты поберегла себя!
— Поверь, я берегу. Да и Ярик последний человек на этой планете, который намеренно сделает что-то мне во вред! — повышаю голос, отчего Тоша сразу начинает кукситься в шезлонге.
Да, при нем кричать нельзя. Сразу вой как реакция.
— Ну что ты, мы просто болтаем… Просто болтаем, — вскакиваю со стула и иду к сыну, ласково воркуя.
Мама хмуро молчит, наблюдая, как я достаю сыночка из шезлонга и качаю на руках. Тяжело вздыхает, когда сажусь рядом.
— Может ты и права, и все делаешь правильно, — говорит тихо и задумчиво, смотря куда-то сквозь меня, — У тебя всегда своя голова на плечах была, Лика. Никогда я за тебя не переживала. Знала — выкрутишься. Вот и мужа нашла… Хорошего. Ты не смотри, что я ворчу на него, — опускает глаза и рассеянно крутит вилку в руке, — Думаешь, я не вижу, как он к тебе относится? Все у вас будет хорошо, а вот Полечка… — всхлипывает и вдруг начинает плакать.
Горько так, сгорбившись и дрожа плечами.
Я в шоке сижу. Ничего не понимаю.
— Мам, что случилось? — хриплю.
— Разведутся наверно они, — судорожно выдыхает, — Другая у него, соплюха какая-то с работы. Ты только Поле не говори, что я сказала тебе, но она мне призналась, что, как Анечка родилась, так они и не спят. Ему видите растяжки не нравятся и как молоком воняет, сволочь…Еще и порвалась она, как-то неудачно зашили, и теперь говорит, что больно, — и снова плачет.
Обмираю, кошусь на сыночка и почему- то крепче прижимаю к себе. Боже, я и не подозревала. Какой кошмар.
Сколько Анечке сейчас?
Полина ее в марте родила, они поэтому еще к нам в апреле на свадьбу не приехали. Не рискнули, у Анечки была аллергия непонятно на что, Полина измучилась, исключая из рациона, кажется, вообще все продукты кроме воды.
А сейчас октябрь. Я, как и предсказала Ида Леонидовна, умудрилась прилететь беременной с новогодних каникул, и замуж пришлось выходить с малозаметным животиком. Но я не жалею ни о чем. Наоборот все ощущается таким правильным.
В общем, племяннице моей всего семь полных месяцев, а Святослав уже налево?
Меня передергивает от отвращения. Какой же козел…
— Бог тебя тогда отвел от скота этого, — всхлипывает мать, будто читает мои мысли, но почему-то забывает уточнить, что не Бог отвела, а увела сама Полина, — А ведь какой порядочный на вид! Интеллигентный, доброжелательный, вот как так?! — сокрушается.
Сглатываю. Мне нечего на это сказать, кроме того, что я благодарна судьбе за то, что в итоге я с Яриком, а не с ним. И что знаю, что такое настоящая любовь. Каждый день чувствую ее вокруг себя и в себе. А Полина могла бы и подумать тогда, поступил бы так со мной порядочный человек. Бросил и даже не предупредил.
А мать продолжает.
— Мне так страшно, что она мою судьбу повторит, Лик, — шепчет, — Не хочу этого для нее. Что выйдет теперь за другого, лишь бы не быть одной, и чтобы у ребенка отец, — всхлипывает горько, — Ты прости, что я вот так об отце, но ты же уже взрослая, все уже и так понимаешь.
— Понимаю, — вздыхаю я.
Да, слушать неприятно и больно, но это реальность, и я не собираюсь от нее прятаться.
Поднимаюсь со стула, кладу успокоившегося Тошку снова в шезлонг, подхожу к маме сзади и крепко обнимаю ее за плечи. Она находит мою руку и крепко сжимает ее ледяными пальцами.
— Мам, не повторит. Она видела с детства, что так счастья не будет, не переживай. Все будет хорошо, — шепчу ей тихо.
— Я рада, дочь, что ты-то точно этот урок усвоила.
Да, я усвоила. И знаю, как бесценна любовь. И буду всегда беречь мой маленький мир, в котором она есть.