Глава двадцать девятая. Старые раны

Не войдешь по второму разу в реку одну:

У Одны-реки усеяно граблями дно.

Анна Русс

– Немыслимо! Просто невероятно! –  Ида металась по комнате в общежитии, не находя, на чем выместить свои эмоции. –  Ты еще защищаешь его! Да ты хоть сознаешь…

– Слушай, ну он же не просто так! –  Ада, сидевшая на своей кровати, подобрав ноги, напротив, выглядела вполне довольной жизнью и даже умиротворенной. –  Он же жениться хочет, а не всякие там шуры-муры. Ну, обычаи у них дурацкие, так надо ж объясниться, поговорить. Сирша, кстати, про те обычаи еще порасспросим. Вот вы с этим твоим куратором два сапога пара –  шо он сказать по-людски не может, шо ты.

– Ты не понимаешь!

– Та не. Это ты не понимаешь. А вот если подумать? Смотри. Ухаживать он за тобой по всем правилам ухаживал. Рестораны там, цветы, комплименты. В театр бы какой еще пригласить, так ты ж все одно б не пошла. Зато вон, ишь –  на безумства всякие готов. Похищение! Чем тебе не романтика? Потому шо чувства у него! И, главное, с самыми серьезными намерениями. Опять же, почти прынц. И ученый известный. И мужик справный. Жених завидный. Да все девки в академии локти себе искусают! Ну да, видок у него слегка мороженый, ну так ты, знаешь, сама… ой, извини, я не то… я имела в виду, вы даже в чем-то похожи.

Ада и впрямь так думала, и в этом, пожалуй, даже что-то было. Ида, как и Айсен, всегда выглядела холодной и слегка отстраненной, всегда держала лицо и редко выказывала эмоции. А еще оба они были увлеченными исследователями, пусть и в разных областях. И, наверное, легко могли бы понять друг друга, если бы попытались –  оба. И, может быть, она даже могла бы в иных обстоятельствах попробовать найти с ним общий язык…

– Ну и шо тебе не так?

– Например, то, что он решил меня именно похитить. Не спросить моего мнения, а просто взять. Как вещь. Решить за меня. И “ухаживал” тоже –  не интересуясь, что я об этом думаю, не давая мне ни единого шанса самостоятельно решить что-то. И тогда, в прошлый раз, когда он на меня воздействовал… вольно или невольно – уже не так уж важно.  Для меня свобода – самая, наверное, главная ценность. Выше любви, выше всего вообще. Свобода личного выбора, мнения, свобода быть собой…

– Ой, понесло девку, –  вздохнула Ада.

– Я объясню. Сейчас… нужно собраться с мыслями. Понимаешь, я не рассказывала об этом… не хотелось рассказывать. Мне нечем гордиться здесь. Но это – тоже я, про меня, это – то, что для меня важно…

Сможет ли Ада понять ее? Уж если не смогла когда-то даже ее мама из прошлого мира… Может быть, Тории это удалось бы. Но бабка Зинка, выросшая в совсем другие времена, вполне могла согласиться с тем, что «бьет – значит, любит». Хотя ее-то, Иду-Зину, даже не бил никто.

Наверное, она просто устала об этом молчать. Ей надо было рассказать, объяснить – хотя бы самой себе, почему такой вроде бы идеальный Айсен Леган, так безупречно ухаживающий и готовый из-за нее на безумства, –  точно не герой ее романа.

Потому что в жизни Зины Летовой когда-то был уже один такой – идеальный.

18-летняя Зина училась на втором курсе мехмата – юная, наивная мечтательная девчонка, верящая в романтику и сказки о Золушке. Конечно, она была уверена, что и сама сможет всего добиться – сумела же сама поступить на бюджетное отделение, была всерьез увлечена учебой и рассчитывала, что когда-нибудь достигнет высот в своем деле. Но, как и каждая девушка, мечтала о том, что рядом с ней все это время будет прекрасный принц, который поддержит ее во всем.

И прекрасный принц появился. Да, он был куда старше нее, тем не менее выглядел весьма привлекательно. Но разве в этом дело? Глава крупной компании, он, как и положено принцу, был вполне обеспечен. И это тоже не было главным…

Он невероятно красиво ухаживал, дарил удивительные подарки, водил ее в театры и рестораны, устраивал сюрпризы, предугадывал любые желания, говорил слова, от которых кружилась голова и подгибались колени. Достаточно было одного ее слова, малейшего намека – он делал все так, как она хотела. Каждый день он встречал ее из универа на своей машине – неизменно с охапкой цветов. И девчонки-сокурсницы завистливо вздыхали: повезло Зинке!

Она и сама была уверена, что ей повезло, и мама убеждала в том же самом. И спустя всего несколько месяцев Зина переехала к Кириллу – уже в качестве его жены.

Он изменился не сразу. Это происходило очень постепенно – именно поэтому она сама не заметила и не поняла, как это произошло.

Беременность она не планировала – универ бы сначала закончить. Но это почему-то случилось. Кирилл смеялся: видимо, судьба. Очень мягко он убедил ее сразу перевестись на заочное: ей ведь так будет легче, верно?

…Ребенка она тогда потеряла. Замершая беременность. Это оказалось куда тяжелее, чем она могла представить, но Кирилл всегда был с ней рядом, и помогал пройти через все.

Вот только как-то незаметно вышло, что общаться с кем-либо, кроме него, она практически перестала. Сначала это было естественно – ей было плохо, не хотелось никого видеть. А потом стало… привычно? Она не заметила, как и почему перестала встречаться с прежними подругами – а новых так и не появилось. Неоткуда им было браться. С друзьями мужского пола было еще сложнее –  не хотелось давать поводов для ревности.

С мамой созванивалась иногда, и мама была от Кирилла в восторге. А вот с бабушкой, отчего-то печально качавшей головой, когда она рассказывала о муже, Зина тогда и вовсе почти перестала видеться. Не тащить же Кирилла к ней в станицу, верно? Он такой занятой! У него масса дел, которые он не может просто так бросить. Да что ему делать вообще в станице? Как-то даже неловко перед ним за всю эту убогость сельского бытия.

И вполне естественно, что после тяжелого рабочего дня ему хочется возвращаться в дом, где ждет его любимая жена. Так что одна она тоже не могла никуда уехать – по крайней мере, не с ночевкой, а ведь в станицу иначе никак.

Почему-то теперь они ходили только туда, куда хотел пойти Кирилл. Делали все так, как считал правильным он. Даже ее одежду выбирал он. Это тоже казалось естественным – ей ведь хочется нравиться ему, не так ли?

После бакалавриата она планировала пойти в магистратуру, а там и в аспирантуру. И, конечно, всегда уверена была, что будет работать по специальности. Но однажды Кирилл спросил – а зачем? Зачем ей магистратура и уж тем паче аспирантура? Зачем впустую тратить на это время?

Почему-то это показалось верным и разумным. Действительно – можно ведь уже сейчас начинать работать по специальности.

Но работать она почему-то не пошла. Как-то не складывалось. Кирилл говорил – ерунда, ты ведь можешь сначала просто отдохнуть. Ты же собираешься работать просто для души, необходимости в этом нет. И она соглашалась: действительно, нет. В доме всегда находилось чем заняться.

Кирилл сочувствовал,  говорил, что для него совсем неважно, насколько она талантлива и насколько она востребованный специалист. В конце концов, не всем же быть успешными. Он в любом случае всегда с ней.

Он говорил ей комплименты,  и она вдруг понимала, что в свои “едва за двадцать” постарела и подурнела, но ему она нужна даже такой.

Как-то незаметно для себя она перестала выходить куда-либо одна. Кирилл так переживал за нее – к чему заставлять его напрасно беспокоиться? Да и нет там, снаружи, ничего интересного. Зато есть их огромная любовь. Мама всегда учила, что нужно искать компромиссы. Компромисс – это когда двое идут на уступки, но ведь женщина должна быть гибче, правда?

Отрезвление произошло внезапно, будто на нее вылили ведро холодной воды. Увы, все было гораздо хуже – умерла ее бабушка. И Зина узнала об этом только из-за завещания – бабушка оставила ей свой дом. Узнала уже после похорон.

Из Зины тогда будто разом выбили весь воздух. Потому что вдруг оказалось, что бабушка болела давно. И мама об этом знала, и даже Кирилл – знал. Оказывается, бабушка звонила ему. Почему не Зине? Только теперь до нее вдруг дошло, что на недавно подаренный мужем телефон с новой же сим-картой вообще звонил только он – и изредка мама.

– Я не хотел тебя беспокоить, любовь моя, –  объяснил он, глядя ей в глаза. – Я знаю, это горе, но она ведь немало пожила. Если бы ты к ней ездила, переживала и волновалась, ты все равно ничем бы не помогла – только извелась бы сама. Я берег тебя от этого.

Он держал ее за руку и говорил еще что-то, но Зина уже не слышала. Она думала о том, что самый родной на свете человек ушел навсегда – и она, Зина, с этим человеком не попрощалась. Могла ли она на самом деле чем-то помочь? Наверное, нет. А может быть, ее несгибаемой бабушке просто легче было бы уходить, если бы она была рядом. И она понимала, что этой вины ей не искупить никогда.

Она тогда просто сбежала. Дождалась, когда Кирилл уйдет в офис, собрала в сумку какой-то минимум своих вещей, документы, немного денег и ушла, не оставив записки. С собой она взяла старый телефон с прежней сим-картой. Тот, в памяти которого был еще номер бабушки – будто она была жива.

Зина тогда решила, что бабушкин дом в станице – именно то место, где она сможет разобраться в себе. Маме кинула короткое сообщение: «Я в порядке. Надо побыть одной. Пожалуйста, не ищи». Писать о том, куда едет, не стала – мама тут же рассказала бы Кириллу. Впрочем, догадаться было несложно… но ее почему-то не стали трогать. Кирилл иногда звонил, она не брала трубку.

Она приехала в станицу, устроилась на работу в школу – на бабушкино место. Подала документы в свой вуз и поступила на заочное отделение в магистратуру. Даже завела кота. И однажды едва не погибла, упав в полынью вместе с соседкой-тезкой. С мамой время от времени созванивалась, сообщала, что у нее все хорошо. О Кирилле они не говорили.

Зина все еще не могла о нем думать. Иногда ей казалось, что все время, проведенное с ним, она была будто под гипнозом. И в то же время до сих пор не могла сформулировать для себя, что было не так. Ведь она в самом деле жила, как в сказке. Но… что осталось от нее самой?

А потом однажды пришло сообщение от него. «Нам пора поговорить».

Мысли заметались, как белки. Поговорить? О чем? Хотя… им же надо оформить развод. Да и большая часть Зининых вещей осталась у него. Ее конспекты из универа,  книги, дорогие сердцу памятные вещи из детства – она не могла увезти все с собой в одной спортивной сумке. Вот странно, почему все эти вещи в доме Кирилла всегда хранились в кладовке? В его дизайнерских интерьерах им не было места. Будто она в том доме и не жила.

Да, пожалуй, встретиться стоит. Поговорить на равных, как серьезные взрослые люди. В конце концов, они ведь не ссорились. Почему бы им не общаться? Только сюда, в станицу, она его звать не станет – нечего ему здесь делать.

Разговора на равных не получилось. И о разводе речи не заходило. Кирилл смотрел на нее больными глазами побитой собаки, и лицо его было таким родным, что не поворачивался язык заговорить об оставленных вещах.

– Я понял, что ты нужна мне куда больше, чем я тебе. Я не знаю, что делал не так, но если ты объяснишь мне, я сделаю все как ты хочешь. Я не могу дышать без тебя.

Тогда она, конечно, ушла. Но во время очередной сессии он снова приезжал в универ с охапками цветов. Будто вернулось время ее сказки. Он не был навязчив, но предупреждал малейшее ее желание. И однажды Зина снова осталась у него. На этот раз – с котом, с условием, что она будет учиться, что он никогда не станет скрывать от нее то, что для нее важно… со множеством условий.

И снова она не заметила и не поняла, когда и как все изменилось. Это происходило очень постепенно – годами. Когда ее желания и даже мнение перестали иметь значение? Когда вокруг нее снова никого не осталось, и весь мир сосредоточился только вокруг этого мужчины? Когда она снова превратилась в принцессу в башне, отрезанную от всего остального мира?

Никто не видел, как она снова теряла саму себя. Становилась всего лишь вещью в доме Кирилла. Драгоценной любимой вещью, с которой сдувают пылинки. Но разве может вещь решать, куда ее поставят? Ее задача – быть удобной.

Никто не видел, как они ссорились теперь. Как дико, безумно, до хрипоты кричали друг на друга. Как по ночам она, отвернувшись, закусывала костяшки пальцев и зажмуривала сухие глаза – слез почему-то не было. Наверное, ее мать сказала бы – с жиру бесишься. А Зина металась в своей клетке, любя и ненавидя своего тюремщика и не находя в себе сил уйти – в мир, в котором она уже не помнила и не понимала, как жить одной и как быть собой. Давно не веря в свои силы и в то, что она вообще на что-то способна.

Однажды он привез ее в Париж. А когда они гуляли у Эйфелевой башни, Зина вдруг подумала, что во Францию она вовсе не хотела. А еще вспомнила бабушку, которая мечтала в Париже побывать. И потом в гостиничном номере Кирилл кричал – что много раз видел этот долбаный город, что он приехал сюда только ради нее, выкроив время в своем занятом графике, потратив кучу денег, а она смеет не радоваться!

Она слушала его и думала о том, что даже ее эмоции и чувства должны быть такими, как хочет он. Как ему будет приятно и удобно. Наверное, он тоже хочет жить в красивой сказке. Только сценарий он хочет писать один, не советуясь с героиней.

Именно в Париже она забеременела во второй раз. Их ссоры всегда заканчивались бурными примирениями.

А спустя месяц по возвращении они поссорились снова –  из-за какого-то пустяка, о котором потом было и не вспомнить. И она давилась сухими рыданиями, пока не почувствовала, как резануло в животе, а джинсы стали мокрыми от крови.

Тогда, лежа в больничной палате после выкидыша, она все пыталась понять, что случилось с ее жизнью. И казалось почему-то, что ее дети и не могли родиться в эту ее мертвую ненастоящую судьбу. И, значит, они не родились по ее вине.

Домой она все-таки вернулась – за котом. На этот раз тщательно собрала вещи, наняла машину, чтобы все перевезти – благо деньги на ее счету оставались. Уезжала снова когда мужа не было дома – чтобы не говорить об этом с ним. Боялась, что остановит, что будет смотреть больными глазами.

И первое, что сделала на этот раз, – подала на развод.

Уже потом Зина немало прочла статей и книг о том, что такое абьюз и созависимые отношения. Она была уже куда старше – и понимала, что Кирилл оказался так убедителен именно потому, что был искренен. Абьюзер в самом деле нуждается в своей жертве и не может ее отпустить.

А еще она знала теперь, что в эту ловушку попадаются не только слабовольные дурочки. Можно быть сколь угодно умной и сильной. Достаточно быть еще и… юной, доверчивой, влюбленной. Зина была идеальной жертвой.

Вот только больше она не хотела быть жертвой. Никогда. На этих граблях она натопталась уже достаточно.

– Наверное, я все-таки все еще мечтала о любви – в глубине души. Вдруг полюбила читать романтические сказки, –  сейчас Зина рассказывала, не глядя на собеседницу – пожалуй, больше для себя самой. – Но знаешь, что меня всегда в них пугало? Властные герои. Ты наверняка такое никогда не читала, но… это такой популярный сюжет. Она – наивная, юная, обязательно бедная, а он – взрослый, сильный, богатый, облеченный властью. И он, влюбившись, сразу все решает за нее. Даже помолвку с ней часто заключает, не спросив ее мнения. Таких книг я никогда не дочитывала. Наверное, герои в них перевоспитываются потом. Наверное, так тоже может быть. Я не знаю. Но мне… мне было страшно. Потому что властные герои для меня всегда улыбались улыбкой Кирилла. Наверное, ты не поймешь, наверняка не поймешь, он ведь даже не бил меня… я однажды узнала, что его отец поднимал руку на его мать, и за это Кирилл своего отца ненавидел. И даже не замечал, насколько становится похож на него. Однажды я спросила – ты тоже меня ударишь? Он ответил – нет, потому что если я тебя ударю, ты не встанешь. Знаешь, было видно, что он в самом деле так думает. И что ему – хочется ударить. И еще я тогда поняла, что однажды это произойдет. Я теперь… другая. Я повзрослела – хотя выгляжу снова юной и, наверное, наивной. Той самой идеальной жертвой, хотя, надеюсь, это давно не так. Сейчас я смогла бы, может быть, противостоять, смогла бы сохранить себя… но я не хочу. Я просто больше не хочу никому позволять решать за меня. Свобода оставаться собой для меня – самая великая роскошь и право, которого больше никто у меня не отнимет.

– Я понимаю, –  почему-то именно этих слов от Ады она ожидала меньше всего. А когда сестра села рядом с ней и обняла, Ида уткнулась ей в плечо и наконец разревелась. Вспоминать оказалось все еще больно. Сколько бы лет ни прошло. – И бог с ними, с властными… мы тебе невластного прынца найдем, хочешь? Нет? Ну и бог с ними вообще, с прынцами. Не надо нам их и даром. А тому поганцу, шо попробует тебя обидеть, я сама жопу надеру, ты только скажи.

– Ыыы… –  Ида невольно хихикнула сквозь слезы, но тут же разревелась сильнее прежнего.

Потому что Ада, пусть даже не понимая до конца ее мотивов, сделала то, что было куда важнее: встала на ее сторону. Когда-то ее прежняя мама отказала ей в этом. Но семья, настоящая семья – это те люди, что всегда будут на твоей стороне. Неважно, что произойдет и даже поймут ли они тебя. Неважно, насколько вы отличаетесь. Они все равно не дадут тебя в обиду. Сейчас она понимала это кристально ясно. Как и то, что именно сейчас, здесь, в этом мире у нее есть – настоящая семья. Такая, о какой она не смела и мечтать.