Глава 9

Опять в ванной. Пытаюсь смыть с себя грязь, от которой теперь не отмыться. Колотит даже под тёплым душем. Между ног пульсирует тягучая боль. На коже столько синяков, сколько не было за всю мою жизнь. И все — нанесенные руками одного палача. Ощущаю себя грязной шлюхой после длинной рабочей смены. И вообще я в тихом ужасе от самой себя. Меня грубо берёт и насилует чужой мужчина, а я сгораю под ним от наслаждения. Да еще теперь бросает в сладостную дрожь от любых воспоминаний. Как такое может быть? Почему я не испытываю отвращение к этому Барсу? Словно сама не своя. Все эти эмоции и чувства — вообще не мои. Их будто подсунули, подсыпали через еду. Это всё неправильно, это не может быть чем-то настоящим. Это какая-то реакция организма на стрессовые условия, не иначе.

Иначе не объяснить, почему я начала успокаиваться вместо того, чтобы биться в агонии и молить о пощаде. Или стало настолько плевать, когда понимаешь, что не в силах изменить происходящего. Не зря шутят: «когда тебя насилуют — расслабься и получай удовольствие». Потому что в подобной ситуации только это и остаётся. Потому что любое сопротивление делать только хуже. Когда что-то неизбежно настигает, остаётся принять это. Как приняла я своего палача. Но это не значило, что я сдалась, это мой выбор тактики выживания. Или я действительно сойду здесь с ума, когда уже на острой грани.

Из ванной снова в кровать, под одеяло, в одном халате. И так до самого вечера. Настроение ниже нуля, настрой — безразличие, ко всему. В топку даже чувство вины, когда понимала, из-за кого здесь нахожусь. Казалось, что меня никто не ищет, когда кругом самая громкая тишина. И на её фоне один Барс, жестокий — потому что несчастный. Я видела его изо дня в день, я чувствовала его так, как можно чувствовать только любимого мужчину. Он что-то сломал у меня внутри, а потом перемешал все чувства и ощущения до полнейшего хаоса. Теперь словно дальтоник — я не могла различить, которая из эмоций была правильной.

Когда стемнело и наступила пора демонов, в мою комнату снова вошёл Барс. Он открыл дверь и пропустил вперед Никиту. Тот поставил поднос с едой на стол и подвинул его на середину комнаты. Барс зашёл следом, с двумя бутылками пива. Он закрыл дверь за Никитой, небрежно бросил на стол пачку сигарет и уселся на стул в позе наглого, ленивого и самоуверенного самца, отвратительного в своей одичалой притягательности. Открыл бутылку пиво и поднёс ко рту.

— Я не выдержу сегодня второго раза, — решила его предупредить.

— Хорошо, — ответил так, чем ничего не объяснял.

Хорошо что? Что я не выдержу? Или что он всё понял и не будет меня трогать?

— И я не голодна.

Он снова поднёс горлышко бутылки ко рту. Сделал глоток. А взгляд всё такой же хищный, ленивый. Так действительно смотрят звери, которые держать возле себя свою добычу — будто с безразличием. Но стоит жертве попытаться сбежать — в плоть тут же вонзятся острые когти.

— Тебе придётся съесть всё это.

— Я не хочу, сказала же.

— Значит, я не уйду, пока ты не поешь, — сказал и потянулся за сигаретами.

Это было подло. Я не хотела его видеть. Не хотела смотреть на него и думать о том, как хочется подойти… подойти и поцеловать эти жёсткие мужские губы, которые постоянно меня ранят. Как хочется коснуться его теплой кожи. Чтоб он обнял своими грубыми руками. Не любимый мужчина, не Влад, а именно этот, чьё настоящее имя я даже не знала. Господи! Эти неадекватные желания ужасали. И терзали так страшно, что хотелось кричать. Громко, яростно, до смерти. Поэтому, я заставила себя подняться с кровати и сесть за стол, морщась от укола боли между ног — похоже, это как минимум до завтра. Сегодня у меня на ужин картофельное пюре и крупные креветки на шпажках, жаренные на костре. Не так уж и плохо, и пахло аппетитно, но есть всё равно не хотелось.

— Кто готовил? — спросила я, просто так.

Чтоб разбавить громкое молчание между нами. Казалось, с приходом Барса в эту комнату сам воздух здесь начинает вибрировать.

— Шустрый.

Опять прозвище, будто в порядке вещей. Так и не решаясь засунуть в рот хоть кусочек еды, я подняла глаза к Барсу.

— У тебя имя хоть есть?

Он долго крутил тёмную пачку в своих руках, прежде чем достать сигарету и прикурить. Оказывается, у него красивые пальцы: длинные, изящные, как у пианиста… который по пятницам играет гимн в недрах Геенны.

— Глеб, — отвечает мне, прежде чем прикурить.

Значит, Глеб. Ему шло. Но лучше бы не спрашивала. Потому что теперь он стал на порядок ближе. Теперь окончательно перестал быть жестоким незнакомцем. Теперь у него было имя и своя, печальная история. Мне окончательно перехотелось даже пытаться поесть. Тем более, когда комнату начал заполнять густой, пряный дым. Даже голова закружилась. Оставив креветку в покое, я поднялась, подошла к окну и открыла его нараспашку. В лицо сразу ударил прохладный воздух. Я взялась за решетку, прикрыла глаза и попыталась глубоко вдохнуть.

За спиной раздался скрип стула. Барс… нет, Глеб встал и подошёл ко мне.

— Иди за стол, — бросил в меня свои слова.

Я развернулась к нему лицом и отошла в сторону.

— Не хочу. В комнате нечем дышать из-за твоих сигарет.

Он приблизился и уселся на подоконник. Пока докуривал, не спускал с меня глаз, разглядывая, словно впервые.

— А ты красивая, — вдруг произнёс.

— Да, мне явно не повезло.

Глеб усмехнулся и наконец-то выкинул окурок в окно. Допил пиво и отставил бутылку на подоконник. А потом сел ближе и потянул меня к себе. Сопротивляться не было смысла, поэтому я встала перед ним сама, меж его колен, ощущая, как тёплые ладони ложатся на мои ноги и скользят вверх по бёдрам. Что я могла здесь сделать? Только позволить всё это извращённое безумие. А он посмотрел на меня снизу вверх, с интересом, но резко выдохнул и опустил голову, когда понял, что под халатом на мне ничего нет.

— И ты реально чертовски заводишь, девочка, — сказал то, от чего я вспыхнула, хоть и не должна была, абсолютно.

Как и позволять ему раскрыть полы моего халата. И я опять перед ним нагая, как ни с кем до этого. Даже и не знала, что можно себя ощущать настолько обнажённой. А ещё беззащитной перед мужской лаской. Он прикоснулся губами к моему животу, потёрся всем лицом с закрытыми глазами. Впервые так нежно, спокойно, без агрессии, словно прося, отчаянно нуждаясь в этой ласке. И вот я уже пропускаю вдох. Его поведение завораживало, как и весь он сам, этот раненный хищник. Он поднял голову и припал к моей груди, теперь вскидывая глаза и опаляя своей жгучей дерзостью. Всё до мурашек, до перебоя пульса. И вот я уже ощущаю только его горячий рот, который нещадно терзает тугие горошины, и крепкие руки, которые мнут кожу, гладят. Приходится схватиться за его плечи, чтобы не упасть, и приложить усилия, чтобы не стонать в голос. Но когда его рука ускользает между ног и накрывает уже влажное лоно, я вздрагиваю.

— Нет, Глеб, пожалуйста, не надо…

— Твою мать…

Перебив меня, он вдруг грубо оттолкнул назад. Поднялся, подошёл вплотную и вдруг накрыл мои губы ладонью, больно вжимая пальцы в скулы. А в глазах уже тысяча чертей.

— Не надо звать меня по имени, — говорит грубо, говорит с дрожью в голосе, которая выдаёт его внутреннее состояние.

Я моргнула и кивнула, пытаясь сказать этим, что всё поняла. Только тогда он отпустил и отошёл. Схватил вторую бутылку пива и сигареты, после чего встал у окна и повернулся ко мне спиной. Но это не спасает, когда я отошла к кровати и села, теперь глядя на него в профиль. И мне хорошо было видно, как дрожали красивые мужские руки, когда он подносил сигарету ко рту. Похоже, что-то опять ударило ему по нервам, туда, где еще осталось что-то живое. Даже завидно, что можно вот так любить, так сильно и яростно. Возможно, его имя, произнесенное женскими устами — его запретная зона. Жаль. Мне оно понравилось больше, чем прочее.

Но всё опять резко меняется. Настоящий хищник никогда не бывает слабым на все сто. Даже скорее наоборот, от любой боли он начинает звереть, становясь ещё опаснее. Так и Барс, он снова подходит ко мне, даже не потрудившись перед этим выкинуть сигарету. Подходит и смотрит, прежде чем стянуть с себя чёрную футболку. И мне уже не по себе, и по спине холодок, когда не знаю, что от него ожидать дальше. А дальше — он расстёгивает джинсы и обнажает свою плоть, прямо перед моим лицом. Ситуация до бешеных мурашек, когда приходится смотреть на наглого самца, который смеет ласкать себя сжатой ладонью, стоя передо мной, и при этом ещё продолжает курить. А я не могу ни возмутиться, ни отойти, потому что опять же — завораживает. Даже позволяю ему коснуться пальцами моего рта и провести по губам, ощущая себя самой порочной дрянью, какую он уже из меня сделал. Падать ниже — дальше некуда. Строить из себя правильную недотрогу — теперь уже абсолютно лицемерно.

— Уверен, ты знаешь, что нужно делать, — произнёс Барс.

И я снова в ужасе — от самой себя. Потому что во рту становится сухо, заставляя сглатывать. Потому что готова облизывать губы, которые начало покалывать от предвкушения. Потому что захотела его коснуться — вот так интимно. Потому что смотрела на его плоть и видела ее красивой, аппетитной, когда уже знала, на что мужчина способен с помощью этой штуки. И вот уже между ног опять мокро. И слезы на глазах от собственного поражения, самого низкого в моей жизни.

— Давай, детка, возьми его, — предлагал Барс, подставляя кончик к моим губам.

И я поддалась. Высунула язык и провела по нежной коже, прежде чем обхватить его дрожащими губами. Барс резко напрягся, врезаясь пальцами в мои волосы. Запрокинул голову и выдохнул дым куда-то в потолок. Грязно выругался, когда мои губы прошлись вдоль по его плоти. А когда опустил голову и показал свои глаза, я не увидела в них ничего, кроме оголтелого вожделения. Поэтому не удивилась, когда он сжал пальцы на моём затылке, натягивая волосы, и сам толкнулся в мой рот. И к своему стыд я не ощущала отвращения. Мне вдруг добровольно захотелось сойти с ним с ума, пусть хоть весь мир рухнет за пределами этой комнаты. Я обхватила его рукой и принялась нещадно ласкать. Он снова выругался и протяжно застонал. Зашипел, когда оплела его языком внутри своего рта.

Его пальцы уже растрепали мои волосы, так что ему пришлось собирать их и зачесывать назад, чтобы не мешали. Лишь под конец он окончательно взял всё в свои жесткие руки, начиная откровенно толкаться бёдрами и биться мне в глотку, испытывая на качество мой рвотный рефлекс. Ему повезло — хватило пару ударов. Он даже предусмотрительно вынул из меня свою плоть, кончая на грудь, занимая мой рот уже своим языком, когда дёрнул вниз за волосы. Такой дикий, что я не успевала переводить дух и подстраиваться, потому что так со мной никто не обращался, так грубо, вызывающе и страстно. И чтобы это нравилось настолько, чтоб до такой степени распаляло, что я кончила вслед за ним, стоило только мужским пальцам накрыть мое лоно и властно провести по влажной, разгоряченной коже. Я и не знала, что так бывает. Что может заколотить от сладостной дрожи после таких несложных вещей, словно по щелчку, наперекор всем обстоятельствам. Словно какая-то магия или химия. Другого объяснения у меня не было, почему до кучи вдруг захотелось укутаться в мужские объятья. Почему, глядя в его красивые глаза, держась за крепкую шею, я почувствовала нечто такое, что способно проявляться только по отношению к любимому человеку — нежность. И в глазах напротив было тоже кое-что новое — потрясение. Только Барс не собирался поддерживать прекрасную иллюзию, грубо возвращая нас обоих на землю.

— И часто так балуешь Тихона? — сказал, одновременно напоминая о муже и ударяя под рёбра. — До сих пор не могу понять, почему этому ублюдку так повезло?

Я посмотрела в его наглые глаза и ответила:

— Не твоё дело.

— Да и плевать. Развернись, — вдруг попросил он или скорее приказал. — И встань на четвереньки.

— Зачем?

Я не поняла, что ещё ему от меня нужно? Он уже застегнул джинсы, но продолжал надо мной стоять, докуривая свою вонючую сигарету.

— Ещё раз повторять не буду, — произнёс с угрозой в голосе.

Я занервничала. Не сложно было догадаться, если не подчинюсь — он сделает со мной это сам. Поэтому развернулась и встала коленями на кровать. От неизвестности в груди заколотилось сердце. Я всё никак не могла понять, чего он хочет? А он — упёрся коленом в матрас меж моих ног и навис, обхватывая шею пальцами и придавливая к кровати. Я начала нервничать сильнее. Ощутила, как он задрал мой халат, обнажая ягодицы. Услышала, как шумно затянулся. А потом — пронзила резкая боль, когда моя задница в буквальном смысле загорелась. Барс просто взял и впечатал в мою кожу окурок своей сигареты! Просто немыслимо! Я вскрикнула, начала вырываться и хлопать ладонями по кровати, от чего мужские пальцы сильнее сдавили шею, а в промежность вжалась его нога.

— Глеб, пусти, больно! — выкрикнула ему.

Я едва успела выдохнуть, как Барс отстранился, рывком развернул лицом к себе и дёрнул вниз. А глаза такие бешенные, что невольно подумала — сейчас убьёт. Например, задушит — что показалось вероятным, когда его пальцы теперь сжали моё горло. Боже! Это была настоящая пытка. Чистый ужас, от которого возникает дезориентация, когда видела только лицо своего палача, искаженное гневом. Я даже не рискнула возмутиться по поводу его грубой выходки, что было вообще не честно!

— Еще раз произнесёшь моё имя, отвечаю — заклею тебе рот.

Выплюнув свою угрозу, Барс резко поднялся. И пока я задыхалась от кашля, он ткнул пальцем в стол и добавил:

— У тебя два часа, чтобы сожрать это дерьмо, или я сам затолкаю тебе всё в глотку.

После этих слов он вышел из комнаты, хлопая дверью. Я даже не услышала щелка замка. Он просто не закрыл дверь, словно намеренно издеваясь и этим. Словно бы у меня был шанс сбежать, стоило только выйти из комнаты. А я не могла даже встать с кровати. Затопила такая обида, накатила такая усталость, что я разревелась, зарываясь лицом в покрывало. Это какой-то нервный перегруз. Для меня было слишком, выдерживать за раз столько различных эмоций. Это даже не сравнить с американскими горками. Но уже через минуту в сознании начала биться мысль — дверь не заперта! Всхлипнув, я подняла голову и уставилась на свою дверь. Поморщилась от ноющей боли в том месте, где у меня наверняка теперь характерный ожег. Этот зверь будто пометил, поставил на мне своё клеймо, как на шлюхе! Теперь долго не смогу раздеться в приличном месте. Да даже перед кем-то близким — перед Владом, например, на что наверняка и было рассчитано, чтоб именно он увидел. О, это настолько подло, настолько по-мужски, что становилось противно.

А открытая дверь так и не отпуска моё внимание. Я будто резко начала трезветь и успокаиваться, пытаясь начать мыслить рационально. Уже хотела подняться, когда в комнату зашел Никита…

— Что случилось на этот раз? — спросил он, отводя глаза в сторону.

Захотелось послать, но вместо этого я запахнула полы халата и сказала хриплым голосом лишь:

— Ничего.

— Опять разозлила? Знаешь, иногда мне кажется, что ты мазахистка. И опять ничего не съела.

Он уже шагнул к столу, когда я на испуге попросила:

— Оставь! И уходи…

Потому что была уверена на девяносто процентов — Барс выполнит свою последнюю угрозу. Только не понимала — зачем? Это такая очередная пытка? Или в еду опять что-то подмешали? Или же изощренная форма заботы? В любом случае, Никита меня послушал и вышел из комнаты. И в этот раз щелчок замка все-таки прозвучал.