Глава 14

Мир как пошатнулся, так до сих пор и ощущался топью болотистой. Мягкой, теплой, такой уютной.

Как кукла висела на его руках. Безвольная, опустошенная, раздавленная – в хорошем смысле этого слова.

Давненько у меня не было такого секса! Чтобы до звезд и искр в глазах, до спазма, до пугающего головокружения.

И вот он…

Страхов поставил меня в душ, вошел следом и включил воду.

Слышала, как тяжело он дышит, ощущая ту же странную растерянность.

Подняла голову, встречая его разрушительный, чуть прищуренный взгляд. Серость — уютная, дымчатая, довольная. Артём обнял меня, прижал к себе, утыкаясь носом в макушку.

Мы долго так стояли.

Молчали и нежились под потоком упругих струй воды.

А после душа меня точно так же подняли на руки, завернули в полотенце и отнесли в кровать. А потом он вышел…

Передвигался по квартире, словно всю жизнь тут прожил. А мне страшно было. Безумно хотелось спать, но возвращаться в ту гостиную просто не было сил. Видеть кровь, следы борьбы…

— Ты странная женщина, Мария Орлова…

Артём вернулся с подносом, на котором дымился чайник чая, стояли две чашки, тарелка с бутербродами и огромный кусок медовика, который я тащила, планируя отметить увольнение. Ну не с Ликой, так с майором отмечу… Ярко и незабываемо.

— Потому что не устраиваю допрос? — подтянулась к спинке, взяла чашку и, не обращая внимания на температуру, осушила её.

— И это только малая часть. Ну и кто он? Алкоголик отец? Деспот отчим? Или шизанутый студент с задатками садиста? — Артём устроился напротив меня и принялся за еду.

— Ты о чем? — я поперхнулась, но тут же схватила кусок торта, чтобы забить рот.

— Марусяяяя, — он застонал, уминая один бутерброд за другим. — Ты смелая, я бы даже сказал – неуместно отчаянная. Не признаешь мужского превосходства, не боишься силы, потому что многое прочувствовала на своей шкуре. Ты от чего-то бежишь… Пытаешься доказать всему миру, что сильная, что справишься, и тебя не запугать. Всё сама. Если и цель, то размером с Эверест. Если и влюбляться, то в охренительного мужчину, чтобы, когда бросить его первой, гордо поставить зарубку на память.

— Какой обширный опыт, товарищ майор. Или, быть может, вы изучили мою анкету? Жестоко…

— Признаться, она у меня в телефоне, но я прошелся только по настоящему, не ныряя в прошлое, — Артём довольно хлопнул себя по животу и сел рядом, отобрав чашку, а после вновь наполнил, сделал глоток и вернул обратно. — Жестокости нет, чистая констатация. Для тебя показать слабость – смерти подобно, потому и вошла вчера в свою квартиру. Я осмотрел замок, нет там следов взлома, а значит, либо дверь была открыта, либо ты открыла, поняла, что кто-то есть, но не вышла. Где, блядь, твой инстинкт самосохранения? Где?

— А откуда ему взяться, если ты, возвращаясь из школы, идешь в пекло? Нет ни бабушек, ни дядюшек. Некуда тебе идти больше! И ты смело открываешь дверь, потому что если он увидит страх и слабость, то тебе пиздец… И вообще, я не хочу говорить об этом.

— Значит, отчим. Отцы, как правило, бьют за дело, а эти уроды – просто ради кайфа, хотя встречаются и исключения, — он дёрнул плечом и закинул руки за голову. — Бил?

Не знаю, какого черта этот здоровяк со мной сделал, вот только прошлое горечью алкоголя стало подниматься по горлу, оседая на языке привкусом гари. Слова сами слетали с губ, я только и могла, что закрыть глаза, погружаясь в прошлое, о котором так хотела забыть.

Я вообще не трогала эту тему. Лика знала, но никогда не ковырялась в ране. Мы общались тихо, взглядами. А Артём скальпель достал, разрезал, а теперь с видом врача-гения копошится там, пытаясь вырезать зудящую боль.

— Всё моё детство… Как умер отец, так и закончились розовые пони, радуга и именной торт на день рождения. Не знаю, что привлекло маму в этом ублюдке… Он просто однажды пришел в нашу квартиру и больше уже из неё не уходил. Никогда.

— Я не любитель мозгоправов. Старой школы я, Маша, но ты не пробовала поговорить об этом?

— Спасибо, но я неплохо и сама справляюсь со своими проблемами. Этакая сумасшедшая журналистка, разве это не часть моего очарования? — я перевернулась на бок, с удовольствием рассматривая его профиль. — Бабы меня боятся, поэтому не подходят и дружбу не предлагают. Зато от кавалеров отбоя нет. Сексуальная чудачка с черным поясом по карате. Ну, разве это не заводит? А, товарищ, майор?

— Справляешься ты хреново, Маруся. Выбираешь потенциально опасных мужиков, потому что привыкла к подобному. Ну? Сколько терпела Руднева?

— Ничего я не терпела! В первый же раз выгнала его!

— Врёшь ты, конечно, виртуозно… — Артём точно так же перевернулся, сталкивая наши взгляды. Лег на бок, уложил голову на руку, а второй прошелся по предплечью, бегло пересчитывая мелкие синяки. — Ты выгнала, когда его отклонения стали слишком явными. А так… Ну придушил, ну ущипнул, ну неудачно крутанул тебя во время секса. Вывихи, синяки, вырванные волосы… Это же мелочь? Вот отчим лупил, так лупил… Вот этого мы не потерпим, а с остальным жить можно. Не идет в открытую с кулаками, и ладно…

Я забыла, как дышать… Этот майор экстрасенс? Он читает не только мысли, но и роется в воспоминаниях, которые я никогда не складывала воедино.

И такая яркая картинка замызганного, пьяного и вонючего отчима с ножкой от старой табуретки, идущего на меня с обезумевшим взглядом, вдруг стала такой четкой!

Я вздрогнула и стала съеживаться, но Артём не дал… Он наклонился, губами стер с моей щеки выкатившуюся слезу, поцеловал в нос, продолжая поглаживать.

— Давай, раскрой свой ларчик товарищу майору! Не знакомил с друзьями, чурался твоих знакомых. Нашел сиротку, которой некому поплакать на плече, и строил из себя Бога. А ты позволяла... Ждала грань, после которой докажешь матери, что можно уйти от ублюдка в любой момент. Да? И дождалась! Когда ты увидела в нем отпечаток отчима, как сразу вышвырнула… И хорошо стало, потому что доказала матери. Вот только проблемка есть, Маруся… Матери нет в живых, а твои игры несут вред одной тебе.

— Замолчи…

— Нет, Маруся. Сейчас я сделаю тебе сильно больно, но зато в следующий раз, когда тебе попытаются причинить вред, ты уйдешь ещё до того, как это произойдет. Ты лишена чувства самосохранения, потому что не научили. Дрессировали огрызаться, отбиваться, нападать первой… Но только не прятаться? А это неправильно. Это мужикам можно, они всю жизнь воюют и умирают за баб. А тебе нужно обходить острые углы, щадить свою попку и заведомо избегать опасных связей. Женщина — начало жизни. Это ваша природа! Сохранить себя, чтобы продолжить род… А у тебя все вверх дном.

— Учителем заделался? Оттрахал, а теперь мораль вздумал читать? Такой идеальный, сильный, правильный. Шальная женщина в беде, и ты тут как тут… Синдром спасителя? Так я тоже расклад могу дать, умные книжки читаешь не только ты. Кто она? Сестра? Подруга? Соседка? Кого ты не сумел спасти вовремя? Кто тебе душу режет каждый раз, что ты вот так, рискуя всем, готов броситься на защиту малознакомой чудачки? Так что травмированных нас тут двое, как бы ты сейчас не закрывался от меня…

Внутри все хлестало и переворачивалось. Кровь вскипала, в голове – бум-бум-бум… Страхов так грамотно доводил до черты, обнажал мою боль, а потом просто целовал, и буря стихала, словно всю жизнь кормилась с его руки, словно все это время только и ждала своего дрессировщика!

— Зато я баб не бью. Вот в этом можешь быть уверена.

— И почему ты называешь меня Марусей? Это она? — схватила подушку и хотела зарядить по его самодовольной морде, но Страхов ловко перехватил, нежно заломил мои руки и внезапно уложил меня себе на колени.

Сдёрнул полотенце, ласково прошелся по коже, рассыпая взбешённые мурашки. А после выдавил эту холодную и странно пахнущую мазь и вновь начал растирать.

— У меня была сестра. И звали её Маруся… Утонула в речке. Я был совсем маленький, лица её не помню, а имя помню.

— Боже, майор, это что, откровения? А ты тоже странный…

— Потому что не липну, не говорю, какой же охрененный был секс?

— А он был охрененный? — я перевернулась, чтобы посмотреть на него, но вместо ответа Страхов прижался губами…

И опять этот странный, вытягивающий душу поцелуй! Язык, что так ласково утягивает на дно пучины. Это танец демонов, страсти, головокружительное танго! И сопротивляться ему нет ни сил, ни желания…

— Я ещё никогда не встречал более бедовой и дурной женщины.

— Приятно познакомиться. А я никогда не встречала майора, готового рискнуть репутацией и карьерой ради спасения этой самой дурной женщины.

— Приятно познакомиться… Но мне пора, — Артём посмотрел на часы, закрыл глаза и снова прижался губами, крадя миг воспоминания. — Самолёт через три часа.

— Я с тобой! — вскочила, потому что шальная мысль стала такой навязчивой, что невозможно было лежать! — Не знаю, куда ты там летишь… Крутить сомалийских пиратов или жариться в пустыне среди верблюдов, но лично я – в Москву.

То ли все произошедшее, то ли нежелание отпускать его было таким пекущим, что решение сформировалось молниеносно.

Забыв про наготу, бросилась в гардеробную, вытащила два огромных чемодана и стала хаотично сдергивать одежду с вешалок.

— Прелестно, — протянул Страхов, наблюдая за мной. — Ты серьезно?

— Да. Я больше ни на день здесь не останусь. Хватит! Наверное, это жизнь подсказывает, что нужно начинать с чистого листа, значит, так тому и быть. Но я уж точно не собираюсь испытывать судьбу на прочность. Мне моя шкура дорога. И даже очень… А там ты за мной присмотришь, да?

— Да уж придётся, — Страхов поднял звякнувший телефон и громко хмыкнул.

Надела спортивный костюм, кроссовки и начала собирать документы, технику. Нужно взять максимум нужных вещей, потому что предчувствие моё трубило, что не вернусь я сюда очень и очень долго.

— Коростылёву знаешь?

— Журналистку? Знаю…

— Сегодня на неё совершили нападение. Она лица не видела, камеры зафиксировали долговязую фигуру, вот только она утверждает, что это был разъяренный Руднев. Так что сидеть твоему любовнику долго…

— Боже! Ты прав… Я выбираю одних придурков, — стянула волосы на макушке и обернулась. — Ну, ты же понимаешь, что автоматически становишься причастным к этой категории?

— Понимаю, и ты не далека от истины, — он улыбнулся и поднял зазвонивший телефон. — Баталов, а сделай мне ещё один билет на рейс до Москвы! Там бронь должна быть…