Глава 16

— Я дома! — крикнул по привычке, а в ответ тишина…

А ведь ещё недавно мне навстречу неслись, раскинув руки, обжигая восторженным взглядом. Димка целовал, проходился ладошками по щетине и замирал, ожидая подарков.

А теперь?

Теперь только глухой звук из-под запертой двери в его комнату. Табличка «Не беспокоить» и черный череп с молнией, как напоминание о личном пространстве.

Все резко покатилось по наклонной.

Я думал, что справляюсь, но оказалось, что ловить преступников и террористов куда проще, чем растить подростка.

Отец-одиночка…

Знал ли, что так получится?

Нет…

Бросил дорожную сумку на пол, снял куртку, надел свои любимые тапочки и двинулся по коридору, пока не уперся в закрытую дверь.

И это не просто деревяшка с ручкой.

Это ментальная пропасть, образовавшаяся между мной и моим сыном.

— Дим? — стукнул костяшками, подавив желание распахнуть дверь и потребовать, чтобы рослый пацан снова улыбнулся и бросился на шею!

Черт… Этот отпечаток работы, когда ты даешь указание, и его безропотно выполняют. Тут правила иные…

Договариваешься, зная, что никто и не собирается выполнять твоих требований. Дома все наоборот! Все роли перепутаны! Ты — террорист, а сын — блюститель закона, вот только прочитать мне его никто не даст, я просто обязан верить на слово и пытаться лавировать по острию.

— Чего? — огрызнулся сын, и глухой звук ударных инструментов стих.

— Я войду?

— Ну, это же твоя квартира, можешь делать, что хочешь!

— Понятно… Опять бабская истерика. Как будешь готов поговорить, выходи, я на кухне готовлю завтрак, — мой голос просто звенел отчаянием.

Как же сложно сдерживаться! Как сложно не проявлять силу в попытке добиться повиновения хоть так!

Вошел в свою комнату, переоделся, тут же отправил одежду в стиралку.

Квартира пахла чистотой, все по своим местам. Родная, любимая, но пустая. Легкий флёр женской руки, но в целом – сплошная казарма в светлых цветах и современной отделке.

В холодильнике кастрюля супа, гарнир, контейнер с котлетами. Свежие овощи, фрукты, ящик, забитый сладостями, и полка с газировкой.

Полный комплект.

В моём детстве мы дрались за жвачку, ходили всей гурьбой просто посмотреть на приставку, подключенную к пузатому телевизору без пульта, который, чтобы включить, нужно было как следует треснуть по крышке.

Все меняется! И я словно не успеваю за этим… Бегу, несусь как угорелый, но все время опаздываю. Пытаешься дать сыну лучшее, горбатишься как проклятый, а тем самым делаешь только хуже. Но остановиться уже не можешь.

В руке брякнул телефон, поставил на громкую и начал готовить фирменный завтрак.

— Привет, сестра…

— Здорово, братик, — Алина рассмеялась, зная, как я люблю этот звук.

Моя младшая сестра всего на десять лет старше Димки, но после смерти жены именно она стала моей правой рукой. Маму мы потеряли ещё в школе, отец приезжал в город набегами, а переезд Алины оказался идеальным выходом.

Я присматривал за студенткой сестрой, она – за ещё маленьким Димкой, вот только за мной больше некому было присматривать.

— Борщ в холодильнике.

— Я видел, спасибо.

— Димка не ест. Таскает чипсы, фастфуд, словно я его отравить хочу, — Алина не выдержала и всхлипнула. — Тём, что происходит? Неужели я была такой же?

— Нет, Алин, скорее я.

— О! Это точно! Папа рассказывал, как ты молча собрал вещи, разбудил его рано утром и попросил отвезти тебя в суворовское. Настоящий мужик… Решил и постановил.

— Не уходит из дома, и ладно. С остальным справлюсь. Спасибо, сестра, — выдохнул, переворачивая гренки, чтобы не подгорели. — Ну как тут? Обстановка холодной войны?

— Обиделся на меня, второй день не разговаривает. Я его не отпустила в Питер на концерт. Тём, ну у меня работа! А эти засранцы вздумали автостопом ехать на этот опен-эйр! Он же меня чуть не провёл, я уже и билеты на скорый купила ему, а потом случайно разговор подслушала. Ты недоступен… Пришлось принимать решение.

— Ты молодец, Алин. Спасибо тебе огромное.

— А ещё Димка заявил, что ждёт совершеннолетия, чтобы самостоятельно принимать решения.

— Он самостоятельно не может одежду простирать и обед разогреть, зато стремится к взрослой жизни. Знаешь, военная учебка уже не кажется мне столь плохим вариантом.

— Да брось… Вы хоть и похожи, но все же разные. Ты всю жизнь дрался и шпанил, а Димка… Он весь в музыке!

— Да знаю…

— Ну что? Ты надолго в город? — сестра задала этот вопрос аккуратно, понимая, что при моей работе никакой конкретики быть не может.

— На пару недель. Устал я мотаться, с сыном хочу побыть.

— А есть у тебя сын-то? — за спиной послышался смешок, и в кухню вошел Дима. — Или просто единица младшего офицерского состава? Стоять! Равняться! Выложить все секреты! Расстрел!

— Пока, Алин, деточка моя явилась, сказать, очевидно, что-то хочет, — я отбил вызов, убрал телефон, выключив звук, чтобы не тревожили. — Завтракать будешь?

— Буду, — с вызовом выплюнул Димка и нагло уселся на мой стул.

— Ну, давай, жги.

— Ты о чем? — он вскинул голову, сверкнув злостью в глаза.

— Ну, ты же так отчаянно выпрашиваешь скандал, ждешь момента, когда я не выдержу и оступлюсь. Хорошая тактика провокатора, и мы даже можем проиграть этот сценарий. А что в итоге? Ты – без карманных денег, компьютера, а я – в плохом настроении. Но вместо этого ты просто можешь сесть, как взрослый, и сказать то, что так сильно тревожит.

— Вот опять! Я пляшу под твою дудку, — Димка закрыл глаза, сложил руки на груди, закрываясь от меня.

— Чтобы не плясать под чужую дудку, нужно отрастить свою. Все просто. Но вместо того, чтобы хотя бы пытаться казаться взрослым, ты постоянно срываешься в истерику. Обижаешь близких… Ладно я, уже привык быть виноватым по всем фронтам. Но Алина? Она в чем виновата? Что постоянно рядом? Что ей не все равно на то, что ты ешь, с кем проводишь время. Мужчины не делают больно нарочно, а если это делают сгоряча, то очень извиняются.

— Это что – намёк, чтобы я извинился перед Алиной?

— Это пища для размышлений. А это пища для желудка, — поставил тарелку на стол, а после сам сел напротив. — Ешь.

— Пап, — Димка опустил голову, но вилку в руки взял. — Я просто хотел поехать на тот концерт.

— Я понимаю. Но вместо законного пути получения разрешения ты прибегнул ко лжи и хитрости. И тебя наказали не за концерт, это как раз понятно, тебя наказали за вранье. И именно это ты и должен осознать.

— И что? Можно подумать, если бы я сказал правду, вы бы меня отпустили?

— Нет… Автостопом бы не отпустил, но ты бы поехал на поезде.

— И что? Я один бы поехал? Парни автостопом, а я с комфортом? Не все родители могут откупиться от своих детей, папа!

— Мне все равно на твоих друзей и достаток их родителей. Меня волнует, что мой сын не способен отстоять своё мнение. Дим, а давай проще? Ты тайком решил свалить из дома, поехать автостопом до Питера в компании незнакомых парней, а когда это пресекли, то обиделся и закатил истерику. Всё просто! Вот скажи, что бы ты сделал на моём месте? — аппетита не было, но чтобы не подавать дурного примера, пришлось давиться. Быстро прикончил безвкусный от стресса завтрак, убрал тарелку в посудомойку, налил себе кофе и отправился на террасу.

Раскрыл створки, закурил и сел в кресло, достав телефон. Но одиночество мое продлилось недолго… Дима пришел буквально через минуту.

— Ты прав, я поступил плохо. Но и бросить пацанов я не мог. Это же был единственный вариант вырваться из твоей казармы.

— А ты мог попросить денег, чтобы купить билеты для всех? Вот тебе ещё один вариант. Но тебе проще думать, что вокруг тебя одни дебилы, не знающие, чего хотят подростки. Дим, тебе не надоело пытаться идти против движения? Тебя сбивает, отбрасывает, ты злишься, тебе больно, но встаешь и снова прёшь лоб в лоб с тяжелой техникой.

— Твои правила?

— Это не мои правила. Любой родитель делает все, чтобы оградить от опасности свое потомство. А ты, уж прости, так вышло, но мое потомство. И я очень тебя люблю.

— А мама… Ты не мог оградить от опасности её?

— Ты хочешь услышать, что я жалею, что не умер вместо твоей мамы? Жалею. И если бы мог, то поменялся бы, но, к сожалению, сынок, тебе придется терпеть меня до конца жизни, — мне было так больно смотреть в его огромные стеклянные глаза, полные слёз, что уже никогда не прольются.

Столько лет прошло, в его памяти уже стерся её голос, не помнит он нежности касаний, лицо навсегда замерло в том возрасте, что на всех фото. Но вот злость за несправедливость выбора никуда не делась.

Должен был умереть я, а не наша мама…

Этот разговор был стандартным. Сын хотел сделать больно, вот только никто не сделает больнее, чем я сам.

— Знаешь, уж лучше бы ты мне мачеху привёл много лет назад. Было бы на ком злость срывать, а то ненавидеть отца слишком больно, — процедил Дима, не спуская взгляда с портрета матери.

Я порой искал их сходство, но вот судьба разыграла иную карту.

Димка был полной моей копией.

Ничего от матери не взял. Высокий, жилистый, сильный. Этот вихор черных волос, прямой нос, упрямый подбородок, чуть вздёрнутые брови, безуминка во взгляде.

Она будто все знала наперед и ничего не оставила, что могло бы нам напоминать о ней. А Димка злился… Часами сидел у зеркала, пытаясь найти хоть что-то, но вместо этого на него смотрел тот, кто остался жить. Отец…

— Прости, — коротко бросил Димка и вышел с террасы, оставляя меня наедине с напоминанием о боли.

Знал, что это пройдет, что сын одумается, и все снова покатится по смазанным рельсам. Но сейчас было просто невыносимо…

Её фото в черной рамке стояло на неизменном месте. Оно загораживало солнечный свет, облака, жизнь вне.

Зажмурился и повернул голову, рассматривая до ужаса знакомые черты.

И вдруг чувство вины лавиной нахлынуло на меня…

Как такое может быть? Как они могут быть настолько похожи?

Почти одно лицо. Вот только у Тани глаза были серыми, как дождливое осеннее небо, а у Маши они огромные, светлые, чистые, цвета весны.

Яркие, полные жизни, любви, страсти.

Смотрит и полыхает огоньком свечи…

И ведь манит к ней, как к магниту.

Думаю одно, а тело не слушается. Руки тянутся, прижимаю к себе, сплетаю дыхание, вдыхаю незнакомый, но такой дурманящий, сладкий аромат наваждения.

Взгляд приклеился к портрету, невольно сравнивая их, хотя не имел на это никакого права.

Маруся… И что же тебя так тянет к подонкам?

И ничем я не отличаюсь от Руднева.

Протянул руку, прижавшись пальцами к холоду стекла. Прошелся по чертам, отчетливо ощущая тепло реальной женщины.

Все воспоминания сплелись в весенний венок полевых цветов.

И я уже не понимал, что ощущаю. Прошлое и реальность перепутались, смешались, разбились на миллион осколков.

Уничтожил себя, запретил чувствовать, ощущать, желать. Жил только сыном, работой, семьей. Учился стирать, гладить, варить и планировать жизнь на несколько месяце в перед. Жизнь превратилась во временный отрывок, посечённый на сегменты, от одних каникул до вторых.

Мертвым был… И всех это устраивало.

А тут ОНА!

Тогда в ангаре я даже не понял весь масштаб бедствия. А когда смылся черный слой сажи, чуть не сдох. На меня смотрела моя жена, только молодая, пышущая силой, жизнью. И волосы другие… Тёмные, как подтаявшая шоколадка. А у Танюши они были светлыми, золотистыми, как пшеница.

И за что мне это? За что…

Сидел, а мысли там… В темной, полной старого дерева сталинке академической. Что делает? О чем думает? Вспоминает?

Хотел и в то же время сгорал со стыда. До дрожи, до ужасающей зависимости, до одурения и сбивчивого пульса.

Казалось, даже портрет смотрит на меня, как на предателя.

— Прости, милая…