Глава 29

— Не спать на посту! – я кокетливо улыбнулась двум парнишкам в серой милицейской форме, которые дремали на стульях у двери палаты.

— Простите, — сконфуженно проблеял один их них, маленький и тонкошеий.

— А Даша где? – насторожился второй, здоровенный мордоворот с глазками-щелочками – то ли татарин, то ли просто щеки такие обширные, что глазам места уже нет.

— Спит Даша, — я пожала плечами и поправила белую шапочку, которая все время сползала на глаза. – Попросила зайти, посмотреть, как у этого дела. Таблетками на ночь покормить.

Постовые понимающе покивали – видимо, уже узнали, где и с кем спит означенная медсестра Даша.

Как донесла разведка, Корнилова положили во “вторую травму” – отделение, где лежали в основном больные нетяжелые. Порядки здесь были самые что ни на есть раздолбайские. Днем медперсонал, может, еще и пытался создать видимость дисциплины, а вот ночью… Уж не знаю, сколько медицинских единиц было положено на ночную смену, но де-факто дежурили всего двое – врач и медсестра. Причем, в этот день на вахту вышла сладкая парочка, которая имела обыкновение сразу после вечерних уколов запираться в ординаторской и пылко предаваться тайной страсти, которая, разумеется, ни для кого не была секретом. По счастью, никто из больных от недосмотра на тот день не умер, поэтому им не мешали. Что было нам весьма на руку.

Если кто смотрит американский сериал про “скорую помощь”, то, наверно, не может не удивляться – какой дурдом там творится. Смею заверить: у нас не лучше. Есть, конечно, такие места, где решетки и ключики-трехгранники, например, в психиатрии или в токсикологии от Джанелидзе, но в общем и в целом…

Время посещений никто не ограничивал, поэтому я без всяких проблем зашла в больницу около половины десятого. На темной лестнице нацепила принесенные с собой белый халатик и шапочку и принялась разгуливать по всем без исключения этажам. Пару раз меня попросили сделать укол, но я ссылалась на свою принадлежность к “другому отделению”. Видимо, так же меня воспринимали и “коллеги”. Во всяком случае, подозрений я ни у кого не вызывала.

Часов в одиннадцать “мое” отделение начало затихать. Начало военных действий было назначено на половину первого, поэтому я затаилась в общем туалете, прикрепив на дверь самой дальней кабинки написанное от руки объявление “Не работает!!!”.

Хотя охрану злыдня несли двое, один из них постоянно где-то болтался – то пил кофе, то болтал с сестрами. Его мне было ничуть не жаль – уж слишком нахальной была его лоснящаяся физиономия. Зато второй – совсем мальчишка, белобрысый, щупленький, с каким-то виновато-испуганным взглядом. Попадет бедняге ни за что, ни про что. Но что делать.

Открыв дверь палаты, я бесцеремонно, как настоящая сестра, включила свет. Корнилов, единственный обитатель одноместного спец-чуланчика с облупившимися стенами и замызганным полом, повернулся и прикрыл глаза рукой.

— Что?… — тут он наконец разглядел меня и осекся. – Ты?!

Скорчив зверскую рожу, я прижала палец к губам: молчи!

Что я почувствовала, увидев его? Даже не знаю, как сказать. Начнем с того, что мне было страшно. Страшно, что ничего не получится. Возвращаться обратно в камеру ой как не хотелось. Но об этом я старалась вообще не думать. На первый план вдруг выползло чувство какой-то стыдной неловкости.

С первого по третий класс у нас были обязательные для всех уроки ритмики. Чешки, белые носочки, полечка и полонез под расстроенное фортепьяно. Пары подбирались, разумеется, по росту. Мне достался полный караул – Димка Хвостов по прозвищу Хвост. Он был самый настоящий урод. Есть люди некрасивые, но милые. А есть такие, что с ними рядом даже стоять страшно. Был бы еще Димка добрый, умный, но куда там! Вредный, глупый, как табурет. И потрясающе неуклюжий, все ноги мне оттоптал. В конце года для родителей устроили танцевальный концерт. Мы с Хвостом плелись в хвосте, он то и дело сбивался с ритма, корчил рожи, а я умирала от стыда. Мне казалось, что все смотрят только на нас и потихоньку хихикают. В качестве апофеоза Хвост споткнулся и упал, некрасиво задрав ноги. Я зарыдала и убежала.

Сейчас я испытывала что-то похожее. Стыдилась человека, которого любила долго и глупо. Зрителей не было, но липкий тягучий стыд тошнотой подкатывался к горлу, как если бы я вышла на улицу с Корниловым, а он вдруг оказался в стельку пьяным, начал петь и принародно справлять нужду. И дело, разумеется, не в том, что он выглядел жалко: весь в синяках и ссадинах, с забинтованной рукой и головой. Просто он был жалким. Я никак не могла забыть: вот он, вжав голову в плечи, петляя, бежит к лесу… Даже в тот самый миг, когда я увидела его на чердачной лестнице: мрачным, усталым, испуганным – даже тогда он не был так жалок.

А как же: настоящие скауты никогда не бросают товарища в беде? Алла, это ты про него — или про себя? Какие еще, вашу мать, скауты?!

А еще… “Моя долгая боль, мой рябиновый сон, о тебе, улетая, грустят журавли. На границе миров и на стыке времен на мгновение крылья две птицы сплели…” Это писала я. Так было, и трудно притворяться, что не было.

Я зажмурилась так, что брызнули слезы.

— Аль, ты чего? – шепнул Герострат.

— Ничего! – все так же шепотом рявкнула я, злясь на себя и почти ненавидя его. – Я вернусь через полчаса. Твоя задача – лежать на попе ровно и изображать труп. Что бы ни случилось. Только пикнешь – и отправишься куда следует. А мы – за тобой.

— Кто это мы? – ревниво поинтересовался Корнилов, и мне захотелось ему что-нибудь сломать. Например, нос.

— Не твое дело! Старайся дышать через раз. По возможности незаметно. А еще лучше – вообще не дышать.

Последнюю фразу я, правда, сказала про себя, неуверенная, что она сможет прозвучать с достаточной степенью шутки. Впрочем, бабушка категорически не советовала желать кому-либо смерти. Даже в шутку. Но она вряд ли могла себе представить ситуацию, когда убить Герострата легче, чем забыть его. Хотя… разве это помогло бы?

— Все в порядке? – по-блатному лениво растягивая гласные, спросил старший из ментов. Казалось, сейчас цыкнет зубом и смачно сплюнет.

— Ой, не знаю, — озабоченно вздохнула я. – Что-то он мне не нравится. Бледный, потный, пульс частит. Зрачки какие-то нехорошие. И на головную боль жалуется. Как бы разрыва не было.

— Разрыва чего? – уточнил он.

— Ну как же! Гематому прорвет – и ага!

— Такое разве бывает? – вполне справедливо усомнился Геростратов тюремщик.

— А как же! У тебя чирей никогда не лопался? То есть фурункул? И кровь, и гной, и все тридцать три удовольствия. Вот и гематома так же, — я несла чушь, но с таким уверенным видом, что он попался.

— Так иди за врачом. Чего стоишь, языком чешешь?

Его младший собрат, который дремал, свесив голову на грудь, проснулся и заморгал, пытаясь сообразить, в чем дело.

— Слушай, парень, сбегай за каталкой, — озадачила я его. – Может, придется в реанимацию везти. Если не хуже.

Ординаторская, где окопались сластолюбивые медики, находилась за углом длинного, кишкообразного коридора. А прямо за ординаторской – выход на лестницу. Куда я и направилась. Потопталась там минут пятнадцать-двадцать, поднялась на один этаж и махнула Антону, который сидел у закрытой двери на площадке-курилке. В голубой хирургической пижамке он выглядел более чем забавно.

Вместе мы спустились обратно, подошли к палате. Даже не взглянув на ментов, Антон ворвался в палату.

— Это кто? – спросил пацан.

— Нейрохирург. Наш дежурный то ли дрыхнет, то ли ушел куда-то. Не открывает.

— Может, постучать как следует? – предложил второй.

— Да ну его на фиг! Что он может сделать? Надо было раньше смотреть.

— Маша, сюда, быстро! – выглянул из палаты Антон. – А вы, молодые люди, отойдите от двери, не мешайте. Никуда теперь ваш подопечный не денется. А может, и денется. Но вам уже без разницы. Звони в реанимацию, пусть пришлют кого-нибудь, — это уже мне.

Я подошла к посту и стала набирать номер. Только, разумеется, не реанимации, а Пети, который, как и я, сидел в туалете, только в мужском, на втором этаже.

— Ну что? – спросила я, заходя в палату.

— Хренуево! – Антон притворялся, что делает искусственное дыхание.

Герострат выглядел идеальным трупом, даже, вроде, нос заострился. Менты заглядывали в дверь, таращили глаза, обсуждали, стоит ли позвонить начальству.

— Тише вы там, — прикрикнул “нейрохирург”. – Нечего больных пугать, ночь на дворе.

— Что у вас? – распихав охрану, в палату ввалился Петя.

Увидев его, я едва сдержалась, чтобы не прыснуть. Хирургическая пижама, такая же, как у Антона, только не голубая, я зеленая, сидела на нем, как перчатка, волосатые руки торчали из коротких рукавов почти по локоть. Кургузая шапчонка не прикрывала и половины бритого черепа. Из-под слоя тонального крема на щеке проступали три параллельные царапины. Максимум на кого он был похож, так это на санитара из психушки.

— Черепно-мозговая. Кома. Машенька, быстро найдите его карточку.

— Эй, парни, давайте сюда каталку! – скомандовал Петя. – Перекладываем. По моей команде. Кислород из мешка. Кто качать будет? Вы! – он ткнул в меня пальцем. – Потом карточку найдете. Все, повезли. С дороги!

— Может, помочь? – пискнул парнишка, страдальчески нахмурив лоб.

— Не надо, — рыкнул Петя, выкатывая Герострата в коридор. – Можете, домой ехать. Хотите, здесь сидите. Только у реанимации не болтайтесь, инфекцию занесете.

Затолкав Корнилова в лифт, мы подождали, пока двери закроются, и не отказали себе в удовольствии тихонько посмеяться. Лифт ехал, разумеется, не на второй этаж, в реанимацию, а в подвал – в морг. Там был выход, который не охранялся и не закрывался, а рядом – удобный подъезд для катафалков.

Еще раз строго-настрого наказав Корнилову молчать и не шевелиться, мы с Петей выволокли каталку и потащили ее по выложенному плиткой коридору. Антон поехал обратно на второй этаж — сообщить в реанимацию, что больной, которого должны были доставить к ним из травмы, благополучно умер и доставлен в морг.

Насчет этого пункта программы у нас были разногласия в виду его рискованности. В самом деле, если больной немножко умер, почему его не привезли к ним немедленно? На то они и реаниматоры, чтобы реанимировать. Но что будет, если вдруг появится настоящий дежурный врач или медсестра, доказывал Антон. Менты им доложатся, или сами больным поинтересуются. Что тогда? Позвонят в реанимацию, а там скажут: я не я, и лошадь не моя. А так – все в порядке, больной скончался и складирован. Врачу с сестрой самим невыгодно шухер поднимать, они-то чем в это время занимались? Вот то-то. А что касается праведного негодования реаниматоров… Ну что ж, больной умер во сне, часа два назад, какая там реанимация. Почему не заметили? А почему, собственно, должны были заметить? Спит себе спокойненько, зачем будить. Ну хорошо, а почему же тогда должны были в реанимацию перевести? Да вот поэтому же. Сообразили, что слишком крепко спит, повезли и только по дороге сообразили, что к чему.

Навстречу нам из небольшого чуланчика, освещенного мигающей лампой дневного света, вышел молодой парень в грязно-белом халате. Сторож. Или, скорее, санитар. Наверно, студент-медик. Тощий, бледный, как и его клиенты, под глазами темные круги.

— Бумаги давайте! – заорал он неожиданно громким и густым для его комплекции голосом.

— С ума спрыгнул? — возмутился Петя. – Какие еще тебе бумаги, час ночи. Пусть постоит до утра. Хоть в коридоре. Не в палате же его оставлять, соседи волнуются.

— Ага! А потом еще кого-нибудь привезут, все перепутается. У меня один раз так уже было. И сопроводиловки перепутали, и заключения, и самих трупаков. Только на кладбище заметили. На больницу чуть в суд не подали, еле удалось замять. Нет, не приму. Куда хотите, туда и девайте.

— Тогда я знаешь, что сейчас сделаю? – грозно надвинулся на него Петя, и я уловила в его голосе нотки глубокого удовлетворения. – Я его вывезу во двор. И пойду спать. А он пусть стоит. И плевать я хотел на тебя, шитхед долбаный! Каждая жаба будет из себя подводную лодку корчить!

— Пусть стоит, — покладисто согласился санитар, нисколько не обижаясь. – Раз я его не принял, то и отвечать за него, если что, тоже не буду.

Он развернулся и ушел обратно в свою каморку, а Петя, исполнив дивный нецензурный звукоряд и стараясь производить побольше шума, выволок Корнилова во двор.

Дело в том, что первый этаж больницы был очень высоким, к нему вели лестница и пологий пандус, а подвал находился вровень с асфальтом, даже небольшое крылечко имелось в наличии.

— Все, Маша, пошли, — сказал Петя, громко хлопнув дверью, — и нехай они все тут сгниют.

Для конспирации мы сели в лифт, поднялись на первый этаж и вышли через разные выходы. А потом обошли больницу кругом и вернулись к моргу. Антон уже ждал в машине – он коротко мигнул нам фарами из-за толстенного дерева. Оставалось только привести Корнилова и уехать.

Петя шел впереди. Не доходя нескольких шагов до крыльца он резко остановился, и я по инерции налетела на него. Фонарь у входа освещал пустую площадку. Герострат исчез.

— Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд, — протянул Петя. – Сбежал твой драгоценный. Ну, ему не привыкать.

Я зашипела, как паровой утюг. Такого страху натерпелась, на такой риск пошла, а этот… Даже и слово не подберешь сразу, хотя лексикон у меня далеко не бедный.

— Подожди-ка, — вдруг сообразила я. – А где тогда каталка? Он что, на ней уехал?

— Каталку мог кто-нибудь забрать. Тот же санитар. Ладно, сейчас узнаем. Пошли!

Он решительно распахнул дверь и заорал:

— Эй ты, малахольный! Где мертвяк?

Но я уже видела стоящую в коридоре каталку, Корнилова на ней и санитара рядом. Мальчишка наклонился и с ужасом вглядывался в “труп”.

— Вы что это привезли? – дрожащим голосом спросил он. – Я вышел покурить, смотрю, а он шевелится. Я его затащил сюда. У него, между прочим, пульс есть. Он живой. Надо в реанимацию срочно.

— Ну-ка, ну-ка, — отодвинул его Петя. – Маша, иди сюда.

Мне уже надоело быть Машей, но делать нечего, назвался груздем…

— Нет у него никакого пульса. Ни на руке, ни на шее. Хватит сочинять.

Я тоже пощупала сонную артерию и подтвердила – нет, мол.

— Но как же так? – прошептал парень и снова дотронулся до Геростратовой шеи. – Да вот же, пульс!

Я давно уже заметила, что человеку можно впарить любую глупость, если говорить с достаточной степенью уверенности. При известной сноровке можно даже убедить, что черное – это белое, особенно если человек привык в себе сомневаться. Мордатый милиционер у дверей палаты, несмотря на свою наглость, был, похоже, как раз из таких. Парнишка-санитар – тоже.

— Ребенок, — сказала я со снисходительной усмешкой, как у доброй усталой матери семейства, — это не его пульс, а твой. Ты прижимаешь пальцы и чувствуешь свой пульс в периферических сосудах. В капиллярах то бишь.

— Да? – удивился он и прижал пальцы к щербатому столику. – Правда.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Петя. – Или, может, это пульс стола?

— Но ведь он же шевелился! Я видел!

— А тебе не приснилось?

— Да нет же! – Парень чуть не плакал.

— Ничего не приснилось, — я решила прийти к нему на помощь. – Просто ветер, фонарь качается, тени от деревьев ползают. Вот и показалось.

— Смотрите, он дышит! – санитар тыкал пальцем в Корнилова, который, устав следовать моим наказам, действительно глубоко вздохнул.

— Тебя как зовут? – сварливо спросила я.

— Олег.

— Ты студент?

— Да, на второй курс перешел.

— Послушай, Алик, не знаю, может, вам это еще не объясняли, а может, ты просто вместо лекций по девкам бегал. Но, к твоему сведению, когда труп разлагается, внутри образуются газы. Которые периодически выходят через все имеющиеся в наличии отверстия. При этом происходят изменения плотности тканей, которые по неопытности можно принять за дыхание.

— Но ведь он же совсем недавно умер, — прошептал в конце сбитый с толку Алик. – Даже остыть еще не успел. Разве может образоваться столько газов?

— Может, Алик, может, — похлопал его по плечу Петя. – Все может быть, все может статься, машина может поломаться, девчонка может разлюбить, но чтоб мы бросили курить – такого, брат, не может быть! Так что давай покурим и мирно разойдемся. Брось эти свои глупости. А то так и свихнуться недолго. Будут везде живые мертвецы мерещиться.

— А что, если он еще на улице постоит? – робко предложил санитар. – Честно говоря, мне тут с ним что-то страшновато. Не поверите, совсем трупов не боюсь, в анатомичке ни разу не стошнило, но этот… какой-то жуткий. Честное слово, как живой.

— Я бы на твоем месте выпил спирту и пару раз прочитал “Отче наш”, — на полном серьезе посоветовал Петя. – Ладно, пусть торчит на улице, мне-то что. Чай не простудится. Но если что – я не виноват!

Мы снова поднялись на лифте на первый этаж и разошлись в разные стороны. Не знаю, как прошла процедура выхода у Пети, но мне пришлось капитально поскандалить с бабкой – уж не знаю, кто она такая – сторожиха, вахтерша, санитарка. В первый раз она с ворчанием открыла запертую дверь, но во второй уперлась.

— И что ты шастаешь взад-вперед? – гундела она, набычившись, как вредный малыш в песочнице. – Только что вышла ведь и вдруг обратно тут. Вот как зашла – так и выходи.

— Я через морг зашла, — оправдывалась я с виноватым видом. – Кошелек забыла. Не хотела вас беспокоить.

— Вот и не беспокой. Иди через морг.

— Я пыталась. Но там труп привезли, у двери поставили, не отодвинуть и не обойти. А санитар ушел куда-то.

Минут через пять она все-таки сдалась и открыла дверь. Делов-то – две минуты. Но как же не показать власть!

Обойдя больницу, я села в “Ауди”. Петя устроился за рулем, Антон рядом. Они уже успели освободиться от маскарада. Корнилов, которому дали панамку-“идиотку”, чтобы прикрыть повязку, сидел на заднем сидении и часто, как овчарка на жаре, дышал приоткрытым ртом – наверстывал упущенное за время нахождения в образе трупа.

— Все в порядке, солнышко? – спросил Антон. – Тогда поехали.

По тому, с какой интонацией он произнес это “солнышко” и какую гримасу скорячил при этом Герострат, я поняла, что битва гигантов началась.

Петя резко взял с места, и уже очень скоро мы оказались на Выборгском шоссе.

О том, что происходило в это время в больнице, нам стало известно гораздо позже.

Менты все-таки позвонили начальству. Им велено было остаться в больнице до утра, пока не прибудет подмена. Старший расположился на диванчике в холле второго этажа, неподалеку от реанимации, младший прикорнул на стульях у бывшей Корниловской палаты.

Где-то ближе к утру мордатый решил поинтересоваться состоянием своего подопечного. Он долго колотился в стеклянную дверь, не заметив кнопки звонка, поэтому вышедшая на стук сестра была весьма недовольна и разговаривать нерасположена.

— Кто? Корнилов? Нет у нас такого.

— А где? – оторопел грозный страж.

— Умер. В морге ищите.

Отзвонившись начальству и получив “добро” на уход, он поднялся на третий этаж за своим товарищем. И тут случилось нечто странное.

К палате подошла худощавая темноволосая медсестра (не Даша!) и сказала, что должна сделать укол больному Корнилову. Узнав, что больной Корнилов скончался, она как-то слишком явно обрадовалась. Менты насторожились, и тут из ординаторской выпорхнула изрядно помятая и потрепанная Даша.

— Вы кто? – вполне резонно поинтересовалась она у коллеги.

— Вас не было, и меня попросили сделать укол, — нахально ответила та.

— Корнилову инъекции делают два раза в день, — возразила Даша. — Кто назначил дополнительную?

— Дежурный врач.

Тут, как в водевиле, из ординаторской вышел не менее помятый и потрепанный дежурный врач.

— Владик, ты что назначил Корнилову? – поинтересовалась Даша.

— Ничего, — удивился тот.

Лжемедсестра попыталась улизнуть, но менты не позволили. Когда выяснилась вся история: с еще одной подозрительной медсестрой (“Я никого ни о чем не просила!”), с реанимацией и моргом, Даша и дежурный врач хором завопили:

— Что за фигня?

Позвонили в реанимацию.

— Парень уже умер и до нас не доехал, — ответили там. – Так что ничего не знаем, звоните в морг.

В морге санитар Алик подтвердил, что некий труп без сопроводительных бумаг прибыл, привезли его какой-то бритый бугай и медсестра по имени Маша. И что труп очень странный.

Дежурный, Даша и один из ментов понеслись в морг. Встретил их Алик, впавший в состояние прострации.

— Он ушел, — твердил несчастный санитар, улыбаясь, как блаженный. – Встал и ушел. Осталась одна каталка. Я так и думал, что он живой, а эти мне доказывали, что нет. Я так и думал, что не может труп шевелиться и дышать.

Тем временем, таинственная девица брызнула из баллончика в лицо второму милиционеру и беспрепятственно смылась. На лестнице нашли маленькую черную сумочку, а в ней – паспорт на имя Дианы Алексеевны Каретниковой.