Глава 32

— Милая моя, любимая, счастье мое, — шептал, задыхаясь, Антон.

И я вздохнула… с облегчением. Даже если больше в моей жизни не будет ни одного мужчины, даже если отныне всю мою личную жизнь будут составлять сплетни, анекдоты и эротические фильмы, все равно – то, что я испытала сейчас, уже никогда не позволит думать о своей женской доле как о чем-то неудавшемся.

Но Антон понял мой вздох по-своему. Я не видела его лица, однако вполне могла его представить. Ни слова ни говоря, он оттолкнул меня, встал и ушел в свою комнату. А я пошла к себе и долго-долго плакала в подушку.

Утром я решила не выходить из комнаты. Из зеркала на меня смотрел кошмарный гоблин с заплывшими глазами и распухшим носом. Не помогали ни холодная вода, ни массаж, ни пудра.

С улицы донесся пронзительный Катин голос. Она вопила на Спрайта, который навалил кучу прямо на дорожке, и на Гену, который эту самую кучу не почесался убрать.

— Катюша, принесите мне кофе, пожалуйста, — попросила я, выглянув в окно.

Когда Катя вошла в мою комнату, она ахнула.

— Алла, вас что, ночью кто-то бил? – предположила она.

— Нет, — буркнула я, отворачиваясь.

— Значит, плакали. Да разве ж так можно? Да ни один мужик того не стоит, уж поверьте мне.

— А почему вы думаете, что это из-за мужика?

— А из-за кого, из-за бабы, что ли? Нет, на вас это не похоже. Сейчас лед принесу. И пакетики с ромашковым чаем, на глаза положите. Виданное дело, такую ряху наплакать!

Продолжая ворчать, она вышла и вернулась минут через десять.

— Ну-ка, ложитесь на кровать! – приказала она непререкаемым тоном.

Я не стала спорить и улеглась. Холодные чайные пакетики приятно остудили горящие веки. Лицо накрыла салфетка, через которую пакет со льдом не жег кожу, а только ласково холодил.

— Лед долго не держите, а то пазухи застудите. Подержите – снимите. Подержите – снимите. И не берите всякой дряни в голову.

К обеду я немного успокоилась, да и фейсконтроль показал изменения к лучшему.

— Спуститесь, или сюда обед принести? – спросила заглянувшая в очередной, двести двадцатый, раз Катя.

Выходить не хотелось, но я понимала, что сделать это придется. Хотя бы для того, чтобы объясниться с Антоном. Ждать, что он придет сам… Нет, лучше все-таки выйти.

Обед прошел в теплой, дружественной обстановке. Антон в мою сторону не смотрел – точно так же, как вчера Корнилов. Петя ободряюще подмигивал – похоже, после драки на кухне и ночного плаканья в жилет он перешел на мою сторону. Корнилов мизансцену оценил и заблестел глазками, то и дело забрасывая их в мою сторону.

Есть мне совершенно не хотелось, но я мужественно ковыряла вилкой гуляш, надеясь, что Петя и Корнилов, как обычно, закончат первыми, и я смогу спокойно поговорить с Антоном. Но он отказался от десерта, резко отодвинул стул и вышел на улицу.

— Чегой-то с ним? – радостно спросил Герострат.

— Тебе-то что? – рявкнула я и тоже вылетела из дома.

Антона нигде не было видно. Трава после ночной грозы еще не просохла, шлепанцы тут же промокли. Птицы и кузнечики вопили во всю, стараясь перекричать друг друга. С жасмина осыпались последние лепестки.

— Гена, где Антон Владимирович? – бросилась я к воротам.

— Где-то здесь. Никуда не выходил.

Я села в Петино кресло на веранде и стала наблюдать, как на соседском участке двое голых по пояс парней пытаются свалить березу. Вместо того чтобы забраться на нее, обрубить сучья и спилить ствол по кускам, они подрубили корни, опоясали несчастное дерево веревкой и теперь пытались – дедка за репку! – уронить ее на землю. Они дергали то вместе, то по очереди, чесали в голове, курили, сосредоточенно матерились и снова дергали. Дерево трещало, качалось, но не сдавалось. Наконец работнички привязали конец веревки к джипу, один сел за руль, а другой остался снаружи контролировать процесс. Джип взвыл и заглох.

Мне очень хотелось узнать, чем кончится дело, но тут я увидела Антона. Он шел откуда-то из-за флигеля, хмурый, расстроенный.

— Антон, подожди! – крикнула я, но он только дернул плечом, обошел меня, как неодушевленный предмет, и вошел в дом.

Я бросилась за ним.

Катя убирала со стола, Петя помогал ей, Корнилов развалился на диване. Все трое уставились на нас.

— Антон!

Он остановился у лестницы и обернулся, ожидая продолжения.

— Мне надо с тобой поговорить!

“Ах, Хуан-Мануэль, мне так нужно с тобой поговорить!”

— Ну пойдем, раз надо.

Мы поднялись наверх и вошли в его комнату.

— Присаживайся, — кивнул он на кресло, а сам опустился на кровать. – Слушаю внимательно.

Наверно, так он разговаривает в банке со своими нерадивыми подчиненными.

Я молчала. Положение было глупым до смешного. Что говорить-то? “Прости, но ты не так понял мои вегетативные реакции”?

— Молчишь? – спросил Антон подозрительно ласково. – Ну молчи. Тогда я сам скажу. Я просто поражаюсь, как можно быть таким идиотом! Это я про себя, а не про твоего драгоценного.

— Антон!

— Нет уж, — он резко прервал меня. – Теперь я буду говорить, а ты, будь добра, помолчи и послушай! Если честно, то я этого боялся с самого начала. Еще в тот день, когда поцеловал тебя. Что ты будешь со мной только для того, чтобы насолить ему. Или чтобы клин клином вы…шибить. Наверняка глазки закрывала и представляла, что это он, а не я. Так ведь?

Я замотала головой, как лошадь.

— Да ладно, конечно, так. Вы все в эти игры играете. И врать ты совершенно не умеешь. А уж вчера… Я-то, дурак, еще на что-то надеялся. Думал твоего сморчка толстопузого переплюнуть. Но как ты вздохнула, когда поняла, что ошиблась в темноте, что это я, а не он… Что ж, сударыня, снимаю шляпу. Такая любовь – это редкость. Обычно девки за сто баксов такую страсть сыграют… А если побольше, чем сто, то и черта под венец потащат. А ты предпочитаешь бедного, хотя и не благородного… Что ж, плохонький, да свой. Ему повезло. Правда, не думаю, что он это понимает.

Я смотрела на его бледное лицо, на испарину, выступившую на висках, на глубокую морщину, которая пролегла между бровями. Странно, но до сих пор, не смотря на все то, что между нами было, я воспринимала его как… Как что-то нереальное? Корнилов – наглый, подленький эгоист – был частью моего мира. Антон – не зря же он так похож на моего любимого артиста! – как будто находился за гранью реальности. Пробьет двенадцать, карета превратится в тыкву, а кучер в крысу, и я вернусь в свою лачугу — перебирать фасоль и вздыхать о Герострате, которого легче убить, чем забыть.

Так было еще сегодня утром. Но теперь… Каждое его слово стало странно материальным, осязаемым. И сам он появлялся передо мной, переходил с той стороны, как изображение на фотобумаге, опущенной в ванночку с реактивом. Этот сугубо положительный, глянцевый господин, в биографии которого единственным шероховатым моментом (во всяком случае, о котором знала я) была торговля гнилыми трусами, вдруг стал живым и настоящим. Ему было больно, он страдал, он был несправедлив, он не понимал!

Мне вдруг захотелось броситься к нему, обнять, твердить, что все не так, но я по-прежнему молчала. Молчала упрямо, наглаживая свою обиду против шерсти, дожидаясь, когда от нее полетят искры.

И они полетели.

— Кто дал тебе право так со мной разговаривать? – проблеяла я, как дурная овца.

Антон побледнел еще больше. Глаза, ставшие темно-серыми, как вчерашнее предгрозовое небо, выделялись на лице двумя провалами.

— Вы оба мне осточертели! Вы оба мне не нужны! – орала я, совершенно утратив способность соображать. – Пропадите вы оба пропадом!

Отпихнув кресло так, что оно упало, я выскочила на площадку и ссыпалась вниз.

— Дай мне, пожалуйста, денег! – крикнула я, не обращая внимания на совершенно очумелых Петю и Корнилова. – Я ухожу.

Антон спустился и протянул несколько стодолларовых купюр.

— Спасибо, но это слишком много, — процедила я сквозь зубы. – На такую сумму моего актерского мастерства никак не хватило. Вполне хватит пятидесяти рублей.

— У меня других нет, — Антон говорил совершенно спокойно, но я видела, что он едва сдерживается, чтобы не начать орать в ответ. – Попроси у своего дружка.

— А у него откуда? Из больничной пижамы? Петя, одолжи мне пятьдесят рублей!

— Ал, ты рехнулась? – опомнился Петя. – Куда ты собралась?

— А никуда, — ответил до тошноты знакомый голос. – Придется остаться здесь.

Я обернулась, и тошнота отступила, потому что брюнетка, которая одной рукой держала нацеленный на нас пистолет, а другой стягивала с головы длинноволосый парик, была не Динка. Абсолютно не Динка, а очень смутно похожая на нее голубоглазая блондинка в мокром черном купальнике. Вернее, в парике она была очень даже похожа, но, когда сняла его, сходство почти исчезло.

— Лена? – хором ахнули Антон и Петя.

— Мила? – поддержали их мы с Геростратом.

— Угу! – кивнула она. – Ну-ка, живенько сели на диванчик, все четверо! И не советую голосить. Даже если сюда ввалится целая кодла с автоматами, я все равно успею кого-нибудь продырявить. Поверьте, это не слишком приятно.

Пожалуй, она была права. Мы переглянулись и гуськом потянулись к диванчику. Спасибо, она хоть не заставила нас положить руки на затылок.

— Но как?.. – промычал Корнилов.

— Как что? – уточнила она, левой рукой приглаживая растрепанные светлые пряди. – Если уж вам так интересно, то пожалуйста, спрашивайте. Но потом. А сначала я хотела бы получить диск. NOW (Немедленно! — англ.)!!! В этом случае, я тихонько уйду, как пришла, и не буду никого убивать. Может быть.

— Ну ты даешь! – восхитился Петя. – А, кстати, как ты пришла?

— Элементарно. Через окно библиотеки. Или что там у вас в той комнате. Я знала, что после моего вчерашнего звонка вы никуда отсюда не денетесь.

— А если бы делись?

— Ой, ну я ж вас обратно умоляю, — протянула Милка, изображая еврейский местечковый говорок. – Вы ж таки умные! Вы ж таки психологи! Обошла озеро с болотной стороны, — сказала она уже нормально. – Проплыла под водой, как кит. Вылезла, спокойненько дошла до дома и влезла в окно. Эта сторона от ворот не просматривается. Собаки ваши дурацкие даже не тявкнули.

— А я вам говорил, Владимыч, решетки эти – просто фигня! – возмутился Петя.

 — Конечно, фигня, — улыбнулась Милка. – А может, хватит заговаривать мне зубы? Где диск?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но у нас его нет, — улыбнулся в ответ Антон. – Мы думали, он у тебя.

Милкина улыбка стаяла, как последний первомайский сугроб.

— Хватит! – рявкнула она. – Еще раз спрашиваю, где диск?

— Можешь еще раз спросить. И еще раз. И еще много-много раз. Для дураков повторяю: рация на бронепоезде. А диска у нас нет. Не-ту!

Мое глупое бешенство давно улеглось, я сидела, стиснутая между ведущим переговоры Антоном и тупо молчащим, совершенно отъехавшим Геростратом, и думала, что кульминация Милке явно не удалась. Уж не знаю, на что она рассчитывала, но сцена была просто абсурдной. Конечно, вряд ли она будет стрелять специально, а вот случайно – кто ее знает. Я видела, как Петя прикидывает разные возможности, но позиция была для нас слишком невыгодной. Если он бросится на нее, она вполне может с дури и пальнуть. А в целом – конечно, пат. Мы не можем встать, а она не может устроить обыск.

— Леночка, — широко улыбнулся Петя, — я могу поклясться чем угодно, даже Алкиным скальпом, что диск сперли твои помоганцы, когда шмонали Алкину квартиру. Спроси у них.

— У них ничего нет. Их, к вашему сведению, обыскивали.

— Тогда у тех, кто обыскивал. Нехилая ведь штучка, целый цитрус.

— Я сама их обыскивала!

— А гинекологический, пардон, проктологический осмотр произвела? – продолжал веселиться Петя. – А промывание желудка? А трехведерную клизьму с патефонными иголками? Кстати, почему ты Леночка? Или почему Милочка?

Милка сглупила с самого начала, когда пообещала ответить на интересующие нас вопросы. Вообще-то она окончила психологический факультет и подготовительную работу к операции провела достаточно грамотно, но тут прокололась. Да, и на старуху бывает просруха. Вот если бы она категорически приказала нам заткнуться, все это меньше смахивало бы на водевиль. А так Антон с Петей откровенно над ней насмехались, а она вертелась и тявкала, как моська.

— Хватит ржать! – рявкнула она. — Хорошо смеется тот, кто не знал анекдота! Я не Леночка и не Милочка, а Миленочка. Милена то есть. Идиотское имя, ненавижу. Поэтому и представлялась всем то Милой, то Леной. Приехала в Москву, вышла замуж. Когда меняла паспорт, дала бабе в паспортном столе штуку, стала Еленой.

— Подожди, а почему нам сказали, что твоя девичья фамилия Стеклова, а не Кольцова? – перебил ее Антон.

— Потому что я вышла замуж за Стеклова. Осветителя с телевидения.

— А Жорик?

— А за Жорика – потом. Когда развелась. Как раз начали паспорта менять. Вот я и получила – чистенький, без штампов.

Я поражалась все больше и больше. Неужели такая дура? Сколько можно тут лясы точить? Или покрасоваться хочет? Шла бы уж тогда на сцену, актриса долбаная! Хотя… плюс есть, хоть узнаем, откуда ноги растут.

— Миленочка,  ты не устала? – подколол ее Петя. – Как там рука бойца?

— Рука бойца, Петя, дрожать устала. Между прочим, патрон в патроннике. Так что, ребята, вы рискуете.

Пожалуй, что да. Как бы ее отвлечь, чтобы бдительность потеряла?

— Мила, — начала я, стараясь, чтобы ни голос, ни руки не дрожали тоже. – Пойми, это глупо. Диска у нас нет. Да, был. Андрей его отдал мне, и я спрятала его в квартире. Потом сказала Антону, где он находится. Ребята поехали на квартиру и ничего не нашли.

— Так может, это ваши ребята его тиснули? – резонно возразила Милка.

— Не думаю. Им ничего про диск не сказали.

— А что же они тогда искали?

— Использованную прокладку. “Always”-ультра. С крылышками. Как в рекламе.

— Д-дура! – пораженно выдохнула Милка.

— Ага! – согласилась я.

— Не верю!

— Твои проблемы. Подумаешь, Станиславский! Лучше скажи, зачем ты все это выдумала? Решила Андрюшке отомстить за то, что он тебе изменил? Так это все равно что хряку-производителю за то, что на свиней лезет.

Корнилов издал какой-то булькающий звук, видимо, выражая этим свое негодование. Все это время он сидел, надувшись, не проронив ни слова, с таким видом, что его вот-вот стошнит.

— Нет, ты не просто дура, ты просто кретинка! – кудахчущим нервным смешком захихикала Милка. – Или притворяешься?

— Ты не слишком-то увлекайся, — посоветовала я.

— А то что? Если хочешь знать, я действительно хотела отомстить. Только не ему, а тебе.

— Ну мать, ты даешь! – восхитилась я. – А почему тогда только мне? Имя нам – легион. Что, слабо отомстить легиону?

Антон и Петя с интересом наблюдали за нашей перепалкой, переводя взгляд то на нее, то на меня. Корнилов начал беспокойно ерзать.

— Да, тяжелый случай, — Милка натянула фарисейскую улыбочку. – Или тебе все надо озвучить? Дорогая, из всего легиона одна ты написала Стасу анонимку, хотя клялась: никогда, никому! Обниматься лезла. Была бы я сейчас почтенной домохозяйкой, детишек воспитывала. Так ведь нет! Что тебе было надо? – заорала она, сделав шаг в мою сторону. – Ты его получила? Зачем же надо было портить жизнь мне? А теперь еще вопросы задаешь?

Потеряв дар речи, я только и могла, что хлопать глазами. А Милка продолжала орать, брызгая слюной и размахивая пистолетом:

— Я все продумала. Как убить всех зайцев. Кроме тебя, конечно. Для тебя была особая фишка. Только вот все на перекосяк пошло. Из-за этого ублюдка! – она ткнула в Корнилова, который сидел, как-то странно сжавшись и медленно наливаясь краснотой.

— Да подожди ты! – наконец-то прорвало меня. – Не писала я никаких анонимок! Я и имя-то твоего мужика сейчас в первый раз услышала. Наоборот, я думала, что это ты написала анонимку Мишке. Потом уже сообразила, что кто-то другой. Вряд ли ты могла знать, где и когда мы встречались и что делали в постели. Если, конечно, он сам тебе об этом не рассказал.

Теперь уже глазами хлопала Милка. Правда, пистолет она по-прежнему держала нацеленным на нас, а точнее, на меня. Только теперь ей приходилось левой рукой поддерживать правую, под локоть.

— Он? – переспросила она. – Ты хочешь сказать, он? Видишь ли, подруга, Стасу тоже написали, где и когда мы встречаемся с ним и что делаем в постели.

Мы посмотрели друг другу в глаза, потом перевели взгляд на Корнилова, который уже перегнал оттенком отваренную с уксусом свеклу.

— …! – почти весело сказала Милка.

Что сказала я, честно говоря, не помню, потому что мир опять заволокло.

Не сговариваясь, мы бросились на него и начали бить, пинать и царапать. Пистолет сиротливо остался лежать на полу. Петя отшвырнул его ногой подальше в угол и в два счета скрутил Милку, как куклу.

Я, оставшись без поддержки, выдохлась и, наподдав Корнилову еще разок запрещенным приемом ниже пояса (“Что ж ты делаешь, ведьма? – ласково проворчал Петя. – Ему ведь больно!”), присела на диван отдышаться. Милка пыхтела, как носорог, и смотрела на него горящими глазами. Не смотря на все, что она сделала, и что собиралась сделать, я вдруг почувствовала к ней какую-то почти сестринскую жалость.

Не прошло и полугода, а точнее, минут сорок, как приехали менты. За компанию хотели арестовать и нас с Корниловым, который пришибленно сидел в углу и размазывал по физиономии кровяные сопли. Но Антон не дал. Он долго беседовал о чем-то с бравым старлеем, после чего мы все, включая Катю, Гену и Толика, написали какие-то заумные сочинения, которые бравый старлей сложил в синюю папочку, и дали торжественное обещание явиться куда призовут. По первому требованию.

Милку погрузили в “козла” и увезли. “И все-таки ты дура!” – сказала она мне на прощание.

— Ну, вот и все! – расслабленно пробормотала я, усаживаясь прямо на траву и пачкая зеленью белые брюки. – Лотка, паршивка, перестань целоваться! Где ты, интересно, была, когда из озера вынырнул “морской котик”? Почему не лаяла?

— Нет, Аллочка, к сожалению, еще не все, — Антон сел рядом со мной и обнял меня за плечи. Быть может, чуточку демонстративно, но я не обиделась.

— Доиграем плохую пьеску до конца? – С другой стороны на траву плюхнулся Петя и боднул меня головой в плечо. – Тогда нам надо встать и синхронно, а главное, сурово, посмотреть вон туда.

“Вон там” стоял Корнилов. Андрей Евгеньевич. Стоял и тыльной стороной ладони вытирал нос.

— Наверно, я пойду? – промямлил он.

— Иди, дорогой! – кивнул Петя. – Вот, возьми, — он вытащил из кармана пятидесятирублевую бумажку. – Можешь не возвращать.

— И куда мне идти? – давя на жалость, словно казанская сирота, ныл Корнилов, торопливо запихивая деньги в карман.

— Куда-нибудь подальше, — посоветовал Антон.

— Например, к Лошади Ане, — добавила я. – Хотя, конечно, вряд ли ты ей понадобишься без денег. Но ничего, Россия велика, дур в ней – не меряно.

— Никак не пойму только, — задумчиво спросил в пустоту Петя, когда сгорбленная Геростратова спина скрылась из виду, — зачем он написал эти анонимки?

— Боюсь, что это останется тайной навсегда, — я упала на спину и стала жевать травинку, глядя в высокое небо, подернутое белесой испариной. – Хотел удержать нас при себе? Но почему тогда порвал со мной, когда узнал о нашем с Михаилом разводе? Наоборот, хотел избавиться? Тогда зачем расстроил Милкино замужество?

— Может, он как раз хотел избавиться от тебя и придержать ее, — поддразнил меня Петя.

— Вот свинья! – я пихнула его в бок. – Хотите, догоню и спрошу?

— Не-ет! – хором простонали мужчины. – Аллочка, что хочешь, но только не это!